oley_glooya (oley_glooya) wrote,
oley_glooya
oley_glooya

Повесть о Чучеле, Тигровой Шапке, Малом Париже



Зверь на окраине

– Эхх, молодежь, что вы знаете о прошлых-то временах!, – Иван Конанович Уфимцев, махнул своей измеченной старческими бляшками руками куда-то в сторону Заречной Слободы. – Вы вот говорите, золото, японцы, Гражданская… Белые, красные… Японцы, я вам так скажу, были цивилизованными людьми, не то что… Вот тот же Ковелев, командир, понимаешь, отряда партизанского. Хотя он-то, конечно, был еще человеком, как никак – приказчик у Чурина, но тоже, знаете, я вам скажу… Или вот Юдиха… Что?, уже и не знаете кто такая? Была такая, она еще до семнадцатого года тут дел наворотила таких, что ее всем Малым Парижем вылавливали. Ее, да ее любовника… А по началу-то как появилась здесь… Как же, героиня защиты Губернского города от ихэтуаней, на груди медаль –  сам губернатор вручал. Никто же тогда не знал, что она не только казачков раненых из под огня вытаскивала, но и китайцев, во время Амурской утопии прикладом в воду загоняла, а как они отплывали, если не тонули, так тут их по голове – пулей. Вот это – зверь. А вы: «зверства японцев, интервентов, белогвардейцев». Японцев было-то здесь на Реке не больше пяти десятков, да и тех сюда пригласили охранять прииски от разграбления. Это уже после того как Тряпицын, вот тоже «красный партизан»!, Николаевск дотла сжег японцы стали постреливать. Были и зверства, да, были, да только это все русские зверели. Что красные, что казаки. А с другой стороны – золото, оно же кровь любит. Вы думаете почему зубы золотые ставят, скобки на ребра и в кости штифты, заплатки на череп после трепанации – все же из золота… Ах, не окисляется! Ну, да и тело его принимает, золото. А все потому что золото и кровь, золото и кость, золото и плоть – они друг для друга созданы как будто.

Иван Конанович, взялся набивать и раскуривать трубку, а это дело, кто понимает, неспешное, требующее если не полной отдачи, то сосредоточения, особенно если табак не голландский, на меду, а из пересушенных папирос, а где же другой взять в наше-то время? Пальцы желтые от табачной смолы и неловкие от артрита делали свое дело, в то время как доктор Уфимцев, старик на пенсии с пятидесятого года ворчливо шевелил губами, как будто продолжая упрекать молодое поколение в незнании, в непонимании, в забывчивости, в молодости, наконец. Выдохнув вонючий от Урицкого дым, Иван Конанович закашлялся, вытер губы клетчатым носовым платком и продолжил.

– Зверства здесь всегда были. Это у любого, кто здесь с дореволюции живет спросите – каждый скажет. Мы здесь и сами – только поскреби малость и окажется – звери. Кто какой правда. Потому что один росомахой окажется, другой медведем, рысью или волком, а у кого под шкурой – соболек, или хорек притаился. Или лиса. … Вот уже точно не помню, то ли до четырнадцатого то ли после, но точно до семнадцатого, мне тогда что-то около тридцати или может больше чуть было, по Тайге то тут, то там пошли грабежи приисков. Как уж там было, я точно не помню и не знаю, но говорили, что банда, атаманом в которой наш, Малопарижский, Родий Ликин лютовала как волки в голодную зиму. Грабили, конечно и раньше, но людей все больше щадили. Ну, перегородят тракт и обоз возьмут. Ну постреляют над головами китайцев-спиртоносов, идущих с приисков, чтобы те котомки свои побросали… А тут… На приисках забирали весь металл и вырезали всех поголовно. И различия между «приискателем-хищником» и промышленником с лицензией не делали никакого, что до этого времени было как-то не принято, потому что с «хищниками» кто гнездо по фарту поднимет – понятно – у такого ни охраны, ни защиты и вся надежда на фарт, а вот промышленник – другое дело – тут тебе и полиция и горная стража интересы блюдут. Так что в Тайге всегда было понятно и ясно кто с кем, против кого. Ликин же, тот который Родий, он чуть ли не с детских лет был такой, как бы это сказать?.. Дерзкий, что ли… И в подручных при нем вроде как ходили такие же как он. Вот взять, к примеру, бывшего охранника с Горно-Золотой Латыпова. Или казака этого, что носил шапку из тигра. Но это те, на кого думали, но так и не доказали, потому что вину самого Родия тоже… Не оставляли они свидетелей. А те, кто говорил, что, дескать, видел эти налеты… Чаще всего они дальше речки Матовой не были. Но так уж получилось, что Родия стали считать атаманом и даже назначили за него, живого или мертвого, награду. Так что года три или четыре порой появлялись слухи о том, что Ликина убили, но все это было враньем. Помню, полицмейстер Франц Гансович Манке сказал как-то, что Ликина убить простой пулей нельзя, потому как, одна пуля в нем уже сидит… Да, был такой случай, Ликин тогда еще совсем отроком был, лет четырнадцати или пятнадцати, когда в перестрелке получил пулю от одного охотника по фамилии Штитман. Правда Ликин выжил, а Штитман – нет. Потому что Родий Ликин, пацан совсем, и раненый к тому же, отстрелил голову бывалому охотнику, которому, что медведя ножом завалить, что приискателя шлепнуть – как таракана придавить… Вот кстати, Штитман – тоже иллюстрация ин фолио к вопросу о том, что тут за звери, зверьки и прочие зверята. Но речь не Штитмане. Речь о том, что страх, он живет в каждом звере, и в нас он тоже живет. И чем больше страха, тем больше зверя в человеке. А если уж страх захватил область, то получается огромный зверь, которому и имени-то нет.

В Малом Париже тогда постоянно жили, может быть пять тысяч человек, а может и меньше, так что все знали обо всех все – кто с кем, кто кого и кто с чего, так что удивляться особенно не приходилось, что Степана Лисицына принимали везде как лучшего товарища Родия. А потом быстро вспомнили, что в их детской компании была еще дочка поляка-строителя Крыжевского, Ядвига и что эта троица до той поры как Крыжевских не выжили с Реки, всегда были, не разлей вода. А потом оказалось, что Крыжевская просватана за Лисицына, хотя поговаривали, что в Губернском городе Ядвига встречается с Родием. И это, кстати, в то самое время, когда в области не было человека, который бы не слышал о том, что Родий – бандит-людоед – оборотень, которого убить можно только золотой пулей. И в это самое время, по весне только открылась навигация, чуть ли не первым пароходом Лисицын привозит в Малый Париж Ядвигу. Тихо и быстро венчаются и живут себе до осени не бросаясь в глаза. Вот, кстати, тоже совпадение, что ли, приблизительно тогда же и промышленник Юдин перевез сюда свою жену, которая его и детей своих потом и убила… Страшное, кровавое дело, кстати, было, и даже затмило историю с Ликиным.

Иван Конанович замолчал, делая вид, что занят своей трубкой, но на самом деле вспоминая куски истории. Вспоминая и как бы заново складывая их вместе. Вот этот кусочек подходит к этому, а этот?, нееет, этот совсем не отсюда.

– Тем летом, уже ближе к осени, точно после Ильина дня ко мне в больницу приходил Никита Ефремович Чайка, кузнец, каких вы сейчас не найдете. Понятно, что он не ко мне приходил, а к доктору Вязьмину, я тогда только готовился его сменить, но уже вел приемы и лечил. Впрочем, это к делу, верно, не относится, хотя как посмотреть, потому что именно зять Чайки, моряк, за два или три года до этого пропавший где-то в верховьях Реки, привез Родию Ликину очень крупную собаку, белую с огненно рыжими ушами… Да… Никита Ефремович в свое время перековывал мне немецкие скальпели, а в этот раз уж почему и не вспомню, рассказал, что к нему приходил Степан Лисицын, принес золотых крестов чуть ли не на полфунта весом и попросил переплавить их… Верно, вы уж догадались во что? …Правильно. В пули для револьвера Степана. Кузнец подивился такой прихоти, и собрался было отказать, по причине того, что плавить святой крест ему вера не позволяет, но потом все-таки согласился. Я спросил у него, что же он так своей верой-то распоряжается. «Ээээ, – хитро усмехнулся кузнец Чайка, – Вы же сами-то безбожник. А я – кузнец. Кузнец, особенно толковый, вам ли не знать, к кому ближе, к богу ли, к черту… Впрочем, есть у меня одна задумка, так что и кресты я плавить не буду, но и заказчика не обижу». Потом он сказал, что-то насчет того, что золото – оно под ногами, и уже уходя добавил, что этот металл стольких людей сгубил, что верно пули из него должны быть не хуже свинцовых… А потом пришла осень и вместе с ней, точнее вместе с окончанием промывочного сезона в Маленький Париж пришел, опять же, точнее будет сказать – вернулся страх. У этого страха были крылья. Крылья эти были новостями из Дальней Тайги, где орудовала банда Ликина. Прииски и рудники отстоящие друг от друга порой за сто пятьдесят верст грабились чуть ли не в один день. Как такое могло происходить? Никак. Я и сейчас убежден, что орудовала не одна, а три, четыре, а может и пять шаек. Какие из них были «русскими», а какие – хунхузами, не знаю, да это и не важно. Важно было то, что страх, переросший в ужас, был выгоден всем «последователям Родия», да и самому Родию, если только он был замешан в этих налетах, ужас играл на руку. Если сложить вместе все слухи, что крутились в стынущем осеннем воздухе, то получалось, что в тот год банда Ликина убила, чуть ли не триста человек и обогатилась не фунтами, а пудами золота. Даааа, честно вам скажу, что тот томительный ужас над Малым Парижем можно сравнить пожалуй только с томительным ужасом тридцать пятого года. Но сезон закончился. И все как бы опять сошло на нет, как предполагалось, до лета.

Иван Конанович отложил погасшую трубку. Погладил подбородок и как бы ни с того ни с сего спросил:

– Может чаю попьем? Или нет, давайте лучше водки. С закуской у меня не очень богато, но что-нибудь найдется. Вот та же капустка с брусничкой…

Знаете, водка, особенно если она хорошая, она как-то помогает жить человеку. Это я как врач вам скажу, и не смейтесь. Водка, она вроде деревянной колотушки… Вы знаете, какая была анестезия, пока не изобрели эфир и не стали использовать опиум и морфий? Да-да – простая деревянная колотушка, вроде тех, что у плотников и столяров называют киянками. Я еще застал их, да. И самому пришлось несколько раз пользоваться, тут самое главное, чтобы рука не дрогнула, а то вместо, скажем удаления коренного, может получиться форменная тупая черпно-мозговая травма. Вот так же и водка. Главное, чтобы, простите старика за странный тост, чтобы рука не дрогнула. …

…Я потом специально узнавал, справки наводил, так вот, что интересно, всю ту осень, почитай с сентября по середину ноября Степана Лисицына в Малом Париже не было. То ли в Харбине был, то ли в Губернском городе, а может и по Дальней Тайге ходил – точно никто мне не сказал. Но, когда уже снег лежал и не таял, во второй трети ноября Лисицын был здесь. Его и его жену Ядвигу видели несколько раз в собрании золотопромышленников. Это, знаете ли было тогда особое место: бархат, позолота, два этажа, номера, пианино, которое потом уже, ближе к девятнадцатому году сошло с ума и его пришлось сжечь, синема, как тогда называли кино, своя сцена для приезжего театра и своего оркестра… И люди. Да, теперь таких нет. Знаете почему? Нет, не потому что тогда было лучше и мы были молоды, а потому что в те времена страх имел такую особенность отступать, хотя бы на время и зверь о котором я вам уже говорил, тоже отступал, прятался в нору, или вроде того медведя, сытый, заваливался пососать лапу. Я, знаю, что не сосет медведь лапу, но уж как хороша аналогия. Страх, отъевшись летом и осенью на нас, засыпает на время… А сейчас – не так… Сейчас, давно уже не так… Не засыпает.

Дом, где я тогда жил, был при больнице. Знаете ли, с одной стороны – это удобно даже, работа сразу под рукой. Как инструмент в операционной. Но с другой стороны, если приспичит кому-то нетерпеливому… Степан Лисицын и полицмейстер Манке постучались ко мне уже за полночь.

– Что такое?

– Иван Конанович, соизвольте, работа для Вас.

– Что же такого срочного в столь поздний час, Франц Гансович? Неужто ранен кто?

– Нет, не ранен. Убит.

– ???

– Я убил Родия Ликина. Он тоже стрелял. Но не попал. А я попал.

– Так. Понятно. Но я-то Вам зачем, молодой человек?

– Ах, Иван Конанович, не горячитесь так. Посмотрите, пожалуй на тело. И вскрытие произвести надо. Порядок такой.

Они меня уговорили, хотя если уж быть совсем честным я не особенно-то и ломался, мне и самому было… Интересно, что ли…

Тело Родия привезли на кобыле, поперек седла. И пока я собирался, пока одевался то, что еще два часа назад было чем-то вроде человека, а теперь – просто телом, перенесли в морг, положили на стол. Когда я пришел и стал возиться со светом, в те времена у нас не было электричества, все, знаете ли, керосин, колбы, рефлекторы, они все сидели возле стены, а тело лежало под простыней на столе. Когда все было готово и я собирался уже открыть тело. Франц Гансович сказал мне, чтобы я был осторожен, не в смысле повредить что-то, а в том смысле, чтобы был готов ко всему. Конечно же, я пожал в ответ плечами. Что значит быть готовым ко всему? Например к тому что там не Родий Ликин? Нет, доктор, это было Родием Ликиным, но теперь…

Я открыл. Под простыней был Родий Ликин. Это точно, как то, что в мире нет Бога. Но это был не человек. И это на глазах менялось, с каждой минутой все больше приобретая форму человека. Как будто нечто лепило из глины, нет!, из отличного свечного воска, фигуру человека. Я неплохой анатом, вы знаете, поэтому я успел различить образ того, чем это было изначально. Нечто похожее на росомаху или медведя, но лицо становилось все более и более человеческим и я спросил:

–  Чем же оно было? Как выглядело?

И Степан Лисицын, блеснув своими синими глазами, ответил:

– Оно было как зверь, как большой седой медведь-не-медведь. Однажды, очень давно, лет десять назад подобную тварь мы встретили на голубичнике в долине Улукита. Я не знаю этому имени.

Давайте еще водки выпьем… Вы, молодые, вам, я как доктор говорю – можно. А мне, конечно не можно, но, видимо и не повредит.

Я работал весь остаток ночи и все, что было внутри этого существа, было совсем как у человека, с той небольшой разницей, что заключена в слове «как». Я держал в руках органы, которые были бы человеческим если бы они ими были… То есть… Вот если бы я хотел создать некий муляж для своих студентов, то у меня бы, имей я подходящие материалы получилось бы именно такое, замечательное подобие. Я пытался зафиксировать разницу и диктовал сидящему рядом полицмейстеру все, что мне казалось важным, но… Ничего, что могло бы… Эти записи потом, уже в двадцатые годы, после того как красные партизаны расстреляли или повесили Франца Гансовича, куда-то пропали. И единственное, что было не так, то есть совсем не так – тяжелая свинцовая пуля в сердечной мышце. С такой пулей в сердце люди не живут.

– А Ликин – жил. –  сказал полицмейстер Манке. И потом добавил, – Пуля Штитмана.

Я искал другие пули, я почти был уверен, что это – золотые пули Никиты Чайки, но их не было в теле. «Прошли на вылет, – пробормотал Степан Лисицын». Значит навылет? Я покивал головой.

Часам к девяти, когда уже по-хорошему рассвело, а в холодной, от керосиновых ламп стояла парная духота, я положил последний шов, и чучело Родия Ликина было готово. Потом его года два, наверное, возили по ярмаркам и приискам. Показывали и говорили зевакам: вот – это чучело известного Мало-Парижского разбойника Родия Ликина – смотрите и будьте спокойны.

Вот, в общем-то почти вся история. Почти… Ядвига Лисицына, жена Степана, в конце июля следующего года родила черноглазенького такого ребенка. Но и это еще не все. Я же говорил вам, что страх не отпускает. Теперь, не отпускает. Раньше отпускал, а теперь – вот так как есть.

Степан Лисицын умер лет пять назад. Не важно от чего. Я делал вскрытие. Все как у человека. КАК. А потом, когда в грудной клетке и в черепе я нашел вот это, мне, скажу честно, стало страшно…

И Иван Конанович Уфимцев, положил на стол три золотых самородка. Три тяжелых золотых пули 44 калибра.

Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 7 comments