oley_glooya (oley_glooya) wrote,
oley_glooya
oley_glooya

Повесть о Чучеле, Тигровой Шапке, Малом Париже



19. Три дня назад, после разговора с газетчиком, и получения «подарка» от Цзэ-Луна капитан Кадзооку принял решение. Подарок, ожидавший его в номере, вне всякого сомнения, был царским. И именно он (точнее она, одетая в красно-багровые с золотом шелка китаянка-метиска, чье тело, как оказалось, когда она скинула с себя одежду, было наполовину покрыто замысловатой татуировкой с драконами, тиграми и китайскими львами, подобно тем, что можно встретить на спинах некоторых якудза), этот подарок оказался последним, необходимым штрихом, для того, чтобы на картине все, даже пустота между штрихами и внутри иероглифов, встало на свои места, преисполнилось смысла и позволило принять решение.

Капитан поздоровался с рыжеволосой и зеленоглазой женщиной, у которй на коленях устроился черноглазый и (этому капитан тоже не удивился) знакомый по берегу Реки и желтому видению мальчик.

– Я – капитан, можно господин, Кадзооку. Вас, насколько мне известно зовут Ядвига Евстафьевна, извините, очень сложное для произношения отчество, а молодой человек – Алексей… Степанович? Или, Родиевич? – капитан предупреждающим жестом поднял руку, с одной стороны, как бы извиняясь за допущенную бестактность, с другой стороны, отметая в сторону все возможные возражения женщины, в чьих глазах он легко читал раздражение и гнев, – Поймите меня правильно, госпожа Лисицына, ваши семейные обстоятельства меня волнуют в самую последнюю очередь, и я не собираюсь и не буду морализировать, хотя бы по той простой причине, что сам я происхожу из рода, зачинателями которого стали, как на моем острове считается, полоумная девочка и большое волосатое морское чудовище, бывшее ко всему прочему, как я теперь понимаю, православным христианином. Поэтому, давайте мы с вами определимся сразу – перипетии вашей личной жизни меня интересуют исключительно в контексте миссии возложенной на меня моим командованием. Более того, то, что Ваш муж, Степан сейчас в одном из партизанских отрядов – не может и не является причиной вашего присутствия здесь, у меня в гостях. Я понимаю, сколь это курьезно звучит – находится в гостях у того, чей статус в вашем Малом Париже очень смутно определен и наверняка, не соответствует  понятию Хозяин. Но не будем об этом. Поймите, Императорская армия не воюет с женщинами и детьми, даже если они ближайшие родственники так называемых «врагов Ямато» и у них во дворе обитает героический пес, жертвующий своей жизнью, защищая своих хозяев. Кстати, я глубоко потрясен и восхищен Поступком вашей собаки. Как его зовут? Алтай… Да. Я приказал устроить ему военное огненное погребение, и все мои подчиненные будут на них отдавать почести Алтаю, как истинному герою, следующему своему пути.

Опустите Алексея на пол. Здесь ему, как и Вам, никто не причинит вреда. Он может поиграть вот этими замечательными игрушками, пока мы с Вами будем пить чай и вести разговор. Присаживайтесь за стол. …

В деревне на берегу моря, где я родился, есть обычай, выкладывать перед годовалым ребенком разные предметы и по тому, что из предложенного он выберет определять его будущую судьбу. У Вас, тоже такое есть?!. Удивительно!.. Как мне говорили, я потянулся к наконечнику копья, хотя все ожидали, что это будет шкерочный нож или модель лодки. Видите ли, большинство моих земляков – рыбаки и мореплаватели, я же выбрал карьеру военного, хотя, как говорят, мне были предложены и медный слиток, и книга, и даже перья диковинной птицы… Вот, ваш сын, я смотрю играет с деревянной саблей, что может означать… Впрочем, он уже слишком взрослый для подобного гадания.

Пейте чай, Ядвига, ешьте конфеты, баранки, вот мед, добавляйте по вкусу молоко или сливки. Я сам не любитель такого смешивания, но…

Видно было, что не чувствуя прямой угрозы Ядвига Лисицына несколько расслабилась, а наблюдая за перебирающим игрушки сыном, успокоилась и держалась за столом, наверно так же, как если бы сидела в гостях у подруги. Капитан вздохнул и продолжил:

– Так получилась, госпожа Лисицына, что Вы, Ваш муж, с которым я, к радости или, к сожалению, но не имею чести быть знакомым, и даже сын Ваш – все Ваше семейство – имеет непосредственное касательство к судьбе золота, лежащего пока еще в Золотопромышленном банке. В этом нет ни вины вашей, ни особых заслуг. Так получилось. Судьба. Как в шахматах, кто-то когда-то передвинул фигуру на доске, игра началась и продолжается по своим законам и правилам. Как мне удалось установить, значительная часть золота, фактически принадлежит погибшему (если не ошибаюсь от руки Вашего мужа?) грабителю приисков Родию Ликину, чьи фамильные черты легко узнаются в Вашем сыне. Почему я и позволил себе бестактность в вопросе об отчестве Алексея. По сути, золото, непостижимым для меня образом, принадлежит Вашему сыну, я же, чтобы избежать взрыва насилия в Вашем городе, должен вывезти драгоценный груз отсюда как можно скорее. Ко всему прочему, я понимаю, что местные промышленники, не рассказывая мне всего, пытаются использовать меня в этой игре, в темную. И мне это не нравится. Мне это очень не нравится. Я, подобно многим людям, не люблю, когда мной манипулируют, как какой-нибудь куклой, вроде вашего Петрушки… Хотя, по человечески, желание местных уважаемых людей загрести жар руками интервента, решить свои проблемы с помощью чужака, хоть и не симпатично, но вполне понятно. В результате, я принял решение обзавестись страховкой и транспортировать груз, для начала в Губернский город, а там, вероятно и дальше. … Надеюсь, Вы, Ядвига Евстафьевна, понимаете, что моей страховкой придется быть Вам, как человеку, которого любил Родий Ликин, и Ваш сын, который по сути и есть истинный хозяин большой части драгоценного груза. Я не могу гарантировать, того, что наше предстоящее путешествие будет безопасным, но даю слово офицера Императорской армии, что сделаю все, для того, чтобы оно было максимально комфортным.

Ядвига поставила чашку на блюдце, покрутила в руках ложечку, и глядя в глаза капитана спросила:

– То есть Вы, капитан Кадзооку, офицер, восхищающийся поступком старого охотничьего пса, человек, считающий себя цивилизованным и просвещенным, не чета местным купчикам и варварам, не воющий с женщинами и детьми… Вы берете женщину и ребенка заложниками?

– Да, – сказал капитан и предложил продолжить чаепитие.

20. Федька Мартов, пятнадцатилетний пацан-переросток по кличке Остолоп, за день, мимо казацких кордонов, в объезд Овсов, так чтобы не увидели, разве что сивую свою не загнав, добрался до Ивановки, и сходу потребовал чтобы вели его к Кочетову.

– Что за пожар, горит у тебя где, что ли? – подначивал его партизан которого все звали Терехой, на что Остолоп ему отвечал, срывающимся на фальцет голосом:

– Да хоть и свербит, твое-то какое дело, веди меня к командиру, да быстрее давай, не терпит.

Федьку провели в избу, занятую под штаб и одновременно командирскую квартиру и мальчишка затараторил:

– Дядька Кочетов, меня Тигрова Шапка послал, чтобы я тебе сказал, что Серафим говорит, что япошки засобирались, уходят из Малого Парижу, значит, пойдут двумя отрядами, один по реке, десятью подводами, только это говорит, не тот обоз, Шапка говорит, а другой, тот, который надобно четырьмя подводами, и верхами, там человек двадцать будет, и командир японский – с ними – вот это – тот самый, так этот, значит, обоз то есть, он по тракту, что на Станицу пойдет, вот его и нужно перехватить, и лучше говорит до Урекхана, пока не переправились по льду. Вот. Ты меня в отряд примешь, а, дядька Кочетов? У меня револьвер-то есть, патронов бы к нему, а лучше винтовку дай, а, дядька Кочетов…

Командир рассмеялся и шутя отвесил Остолопу подзатыльник.

– Вот, тараторка! Ты самое-то главное не сказал. Когда пойдут?

– Не сказал, разве? Ну так, это через три дня должны, так Шапка говорит, а!, и да, чуть не забыл, с тем обозом, что на пять подвод-то, ну тот, что нужен, значит, с ним не только командир японский, но и баба с сыном Лисицынским, это он уже самому Лисицыну просил передать… Вот. Так, значит, дашь мне винтовку-то?

– Ладно тебе… Как думаешь, комиссар, взять мальца или ну его?

– Нууу, дядька Кочетов, ну ты чего, я тебе, можно сказать,.. а ты вона как – «ну его»!

Тильбердиев и сам смеясь на это рвение Федьки Остолопа сказал.

– Ладно, командир, возьмем, есть у меня винчестер, старый правда, но почистит, смажет – будет ему винтовка. А коня… Коня пусть своего берет, на чем приехал, на том пусть и дальше ездит. Только, слышь, как там тебя, Федька, значит? Так вот Федька ты эти дядьки-тетьки брось, Кочетов у нас – товарищ командир, я – товарищ комиссар. Вот так и обращайся и не тараторь. Все пока. Кру-гом и пошел в роту к … ну к Терехе Перелыгину и пойдешь. Возьмешь к себе, а Терех?

– А чего же не взять-то, – сказал Терентий Перелыгин, ставший в тридцать втором году лидером восстания на Сианах, один из немногих, кого НКВД, так и не смогли найти после того, как кого расстреляли, кого сослали. – Идем, боец.

– А! Тереха, – позвал кочетов Перелыгина, стоящего уже в дверях, – там Степана позови, Лисицына, раз дело такое…

21. Степан Лисицын вошел в избу к тому времени, когда командир с комиссаром, разложив карту уже соображали над тем, где делать засаду, как вести бой, если будет такая необходимость.

– Звали?

– Да, Степан, тут такое дело, уж не знаю, как и сказать… Короче, японец жену твою и сына взяли заложниками. Золото, верно, ими прикрывать будут, которое повезут. А золото это мы брать будем, так что вот… –  и Кочетов коротко пересказал новости, что привез Федька по кличке Остолоп. – Присоединяйся. Ты эти места знаешь, может, подскажешь, как будет проще. Чтобы своих и твоих не положить. Сможем, как думаешь?

Степан покачал головой, дескать: «вот не было печали» и подошел к столу, нагнулся над картой, посмотрел, и обломанным ногтем провел по карте глубокую черту:

– Здесь надо. До Овсов еще. На тягуне Иблюканском.

– А чего не ниже?, – комиссар показал на место, где тракт пересекался с извилистой заболоченной речкой, – На самом Иблюконе? Тут, вроде, и к нам ближе, и вообще…

Лисицын почесал затылок.

– Нет. Широко там. Марь и горельник. Спрятаться негде, это – раз. Если у них с собой льюисы или шоши, а то и максимы, они наших, как фазанов на охоте положат, это – два. Есть, и три: уйдут они через Овсы на Реку, а там – проскочат по левому берегу, аж до Сиан – и поминай их… До Овсов надо. Там, на тягуне, тракт узкий тайга частая, так что с нашими силами – в самый раз.

Командир отряда Кочетов, слушая эти рассуждения, кивал головой, роде как соглашаясь, но, как Степан закончил, стал, вроде сам с собой, но все же ясно так, разговаривать.

– Ну оно, может и правильно, только вот я одного не пойму… Если на тягуне этом, название-то – тьфу!, говорить противно, – так опасно, то какого лешего они этой дорогой прут?.. Чего сразу, от Парижа Малого, по Реке, или левым берегом не пройти? И опять же, зачем силы разделять? Больше половины, значит – Рекой по зимнику, а с золотом, малыми силами, по тракту? Это как же?

– Так что, Серафим, значит, врет?, – насторожился Тильбердиев. На это Степан ответил:

– Не должен. Ну и, опять же есть резон. Смотрите сами: по всему левобережью – хунхузы держаться, а с ними – сами знаете, договариваться, что на говне сметану собирать. Дальше туда – за Урекханом где-то Члемовский отряд ходит, и – наш ему не чета, у него одних пулеметов сколько! Ну и опять же, что там Члемов себе в голове держит – тоже, как с хунхузами, поди разбери – хрен редки не слаще. Одна радость, что он вроде как на зиму за Мугучу отошел, но кто это знает точно? Вот на Рождество, под Рублевской, кто с хунхузами бился? Может китайцы промеж себя, а может и Члемовцы шакалили. Так что, есть японцам резон, отправить большой отряд Рекой, а малыми силами, проскользнуть по тракту. Хотя, твоя правда, есть риск, есть… А когда его нет?..

– Ну, так что делать будем?

– Есть одна мысль… Выдвинутся всем отрядом и подготовить засаду на тягуне. И к городу послать разведчиков. Скажем, к Сосновке – разъезд, и на устье Улукитское – разъезд. Они как увидят, что японцы пошли по Тракту, так быстро сюда. От Сосновки они, груженые-то, да по целине, точно уже на Реку не выйдут. Значит – ждем на тягуне этом. Если же они сразу по Реке, промеж островов, да по промоинам этим… Тогда мы от тягуна, в ключ Благушин и верхами – как раз на Александровский прижим выскочим. А там тоже место толковое для засады. Река там узкая и берега сосной поросшие, не так чтобы крутые, но санями, точно не пройдешь, так что стреляй – не хочу…

Командир посмотрел на комиссара. Комиссар кивнул. На том и порешили.

22. Капитан Кадзооку слушал как скрипит наст под полозьями саней, как копыта выбивают однообразную, но звонкую песенку из промерзшей до самого своего сердца земли, смотрел на тени, бегущие впереди коней, всадников, саней и в голове сама собой напевалась  казацкая песня, слышанная им, в темноте, над приготовившейся замерзнуть Рекой, осенью еще. Как там: «больно речка быстра – не поймал осетра – искупался в воде ледяной»…

Решение о том, что делать с золотом пришло, не тогда, когда «подарок» Ван Цзэхуна, сказала прямо в голову капитана (как будто там, в голове потомка казака-дезертира, могшего видимо рассказать, каково оно на вкус человечье мясо, и девчонки-полудуры, не сумевшей отказаться от полутрупа, вынесенного морем), «Я – подарок. Со мной можно делать все»,  не тогда пришло решение, когда метиска расстегнула китель на капитане и сняла с себя одежду, а капитан Кадзооку увидел татуировки. Первый, слабый призрак решения пришел тогда, когда капитан лежал на кровати, а «подарок» крутилась перед ним и прямо в голову рассказывала что же на ней изображено. «Это – дракон, его зовут Лун, и он живет за перекатом – он большой и он всюду. По нему, как по тропе, ходят звери и люди. Люди думают, что она сами идут, но это дракон извивается и люди переходят из одного в другое – вот это Человек, он белый, он идет по тропе, и потому что человек Серый, его зовут Луча, потому что он пришел из другого, и выиграл меня в шахматы его еще называют Хозяином Сто Шестьдесят Восьмой, иногда он входит в женщину и выходит из нее преображенным, но все равно он остается тем, кто он есть, а кто он есть – никто не знает. Рядом, вот посмотри, капитан, потрогай, чувствуешь, да?, это – зверь, но он не тигр-ламаза, ламаза – он другой, он у меня на спине, а это – серый Сэв, он тоже ходит тропой Дракона, но он не думает, он же – зверь, – есть люди, которые называют Луна, по которому ходит Сэв – Рекой, и, наверное, это правильно, но тогда Дракона называют Энгху, потому что Река протянута между Этим и Другим и по ней можно идти и вверх, и вниз, но стоять на ней нельзя. А вот это – рядом с этим Лучей, и с этим, и с этим – это красноухий белый лев, видишь, какие у него уши?, как языки пламени, и он на самом деле – собака, и большего о ней говорить не надо, потому что надо рассказать о Женщине, Женщина здесь не изображена, потому что все, что ты здесь видишь – на мне, а я – вот – стою и показываю что у меня на одной половине, потому что вторая чистая, желтая, как масло и золото»… И, слушая, капитан, как краем глаза замечают движение сгустка тьмы или света, который может оказаться хорошим мертвецом и плохим мертвецом, а может быть и просто тенью пролетевшей птицы, самым краешком сознания, не занятым тем, что ему говорит прямо в голову «подарок», на границе сна, капитан Кадзооку замечет призрак решения, которое примет и принимает его на следующий день, когда отдает приказ привести в нему Ядвигу и ее сына Алешу. «Лисицыны. Живут на Второй улице». Теперь же Лисицыны ехали во вторых санях, укутанные по самые брови в медвежьи полости.

Начальник штаба, тот самый помощник, кто посещал заведение мадам Нинель, не посмел пойти против, но, как и был обязан, высказал свое мнение о том, что разделять отряд на неравные части видится ему неразумным, – лейтенант, выполняя приказание – отправился с основными силами, по Реке и теперь, скорее всего уже прошел Майскую протоку.

«Подарок» Ван Цзэхуна сидела в четвертых санях. Она сама выбрала. Капитан был уверен, что выбрала, потому что – ЧЕТВЕРТЫЕ. Ее дело. Каждый раз проезжая мимо саней, капитан чувствовал на себе ее взгляд и боролся с желанием сделать, «то, что хочешь». Бороться с этим было тем сложнее, что сабля шлепала по крупу лошади, а револьвер, когда он проезжал мимо «подарка» оттягивал пояс не вниз, как положено, а как бы рвался из кобуры, просто требовал. Странное, дело, когда капитан проезжал мимо укутанных в шкуры Лисицыных, ничего подобного с его амуницией не происходило, разве что, капитанов рыжий конь, чуть упрямился, и старался по плавной дуге, почти по самой бровке наезженного тракта, обойти вторые сани стороной.

Прошли Сосновку.

Пересекли замерзший, весь в наледях Улукит. И только поднялись на перевал перед Могчинской долиной, к капитану подъехал солдат из авангарда и доложил, что впереди, на обочине тракта сидит старый тунгус. Дав шпоры рыжему коню, капитан был уверен кто это. Эта уверенность подтвердилась, когда Уруй глядя снизу-вверх (а как он еще мог, сидя на корточках, на обочине тракта, говорить с капитаном, сидящем в высоком седле?) сказал:

– А! Капитана – ходи-ходи! Теперь – смотри-смотри, слушай-слушай! Твоя капитан, – тоже Луча, моя смотри, моя видит.

– Что? Что ты видишь?

– Один женщина в санях. Два женщина в санях. И луча-маленький с ней. А сани – легкие. Шибко-шибко ходи. Пока ходи – живи. А нет ходи – совсем помирай, однака.

23. Федор Илларионович Мартов мог бы многое рассказать о своей жизни. И, бывало, рассказывал. Как весной 1920-го, голодный, потерявший свою лошадь, с винчестером к которому не было патронов пришел в Заречную на Урекхане и упросил командира партизанского отряда Члемова принять его в отряд; как после окончания Гражданской стал чекистом и выискивал по станицам, селам, приисковым поселкам казаков, что вроде как и не были семеновцами, но и красным не помогали; как в тридцать втором, уже дослужившись до достаточно высокого чина давил кулацкое восстание, центром которого были Сианы и даже то, что встречался и вел переговоры со своим старым знакомым Терентием Перелыгиным, красным партизаном, ставшим во главе восстания – не скрывал; как за заслуги перед Советской Россией, был переведен на Волгу и там, среди рабочих выискивал вредителей, диверсантов и шпионов; и даже о Соловках на которые его отправили в 1937 по анонимке, припомнившей все – и Перелыгина, и знакомство с Шабалиным и то, что из всего небольшого Кчетовского отряда, уцелели только он да еще несколько человек, в том числе и Терентий Перелыгин – даже об этом рассказывал Федор Илларионович, не скрывая почти ничего из того, что касалось жизни в лагере на Соловках и после, когда лишенный всяких привилегий, потерявший жену и маленького сына (отказались от Федора, сразу же после того, как его под утро, забрали из хорошей квартиры почти в центре Казани) он вернулся в Малый Париж никем и ничем, просто потому что здесь на Реке были могилы его отца и матери. Почти все рассказывал Федор Илларионович и почти ничего не скрывал. Кроме трех вещей. Бывший чекист Мартов никогда не рассказывал, что в 1932 году не смог пристрелить и отпустил Терентия Перелыгина, спасшего ему жизнь в феврале все того же двадцатого года. Еще Федор Илларионович никогда не рассказывал, за что получил свою кличку Остолоп. И никогда не рассказывал о том, дне когда Кочетовский отряд погиб на Иблюконском тягуне, пытаясь отобрать золото у японцев, отходящих из Малого Парижа.

Но с другой, стороны, что бы он, Федька по кличке Остолоп мог рассказать о том дне?

Прискакавший на пышущих паром конях партизанский разъезд сообщил, что видел, как обоз в пять саней вышел из Сосновки и прошел по Уликитскому мосту и теперь им некуда свернуть. Японцы – человек двадцать на конях и может по двое-трое в санях идут по тракту, и партизанам остается только ждать, стараясь ничем не выдавать своего присутствия – загасить костры, отвести подальше в лес коней, залечь по обе стороны тракта и ждать обоз и японского командира, о котором известно, что он очень хорошо говорит на русском, да и выглядит не совсем, как японец – крупнее и бреется. Следом, не успели доложить, те, кто вернулся из под Сосновки подъехали разведчики с Реки. Там по льду – движется конвой – японцев семьдесят, да плюс казаки – человек тридцать, подвод много – пятнадцать, а может и все семнадцать, идут не спеша, но ходко, в основном – пешие. Казаки?, нет казаки – верхами. А вот японцы – эти пешие почти все, в подводах, вроде, пулеметы – но не максимы, а ручные… Так что делать-то?  Кочетов приказал ждать здесь, а как получится-нет, так догонять или не догонять Речной конвой и там уже по месту смотреть.

Федьку Остолопа Прелыгин держал при себе, там куда определили – на левый борт тракта в самый ближе всего к Овсам – ждать, и не высовываться до поры, пока все пять подвод не войдут, как рыбья стая в вентерь, а уж как по тылам японцу ударят, так тут и самим пару раз пальнуть в воздух – но патроны не тратить, а так – для острастки, чтобы припугнуть, а там – комиссар и командир – переговорят и если уж совсем ничего, то тогда и… Но патроны опять же – беречь, и головы под японские пули не подставлять.

Старик Аланкин, залегший рядом сТерехой Перелыгиным и Федькой Остолопом, вдруг поднял палец, дескать: «Чу! Слышишь?». Ни Перелыгин, ни Федька, ни Степан Лисицын, ни еще человек семь-восемь со всего отряда не слышали. Зато все остальные: и командир и татарин-комиссар, и еще почти пять десятков человек слышали заливистый собачий лай и звук шагов – как будто с десяток, а то и два десятка человек плетутся по снегу, волоча помороженные ноги обмотанные тряпками и кусками шкур, и что странно, звуки эти, не считая собачьего лая, летевшего по тракту, шли как бы с неба, и так отчетливо были слышны, что все слышавшие шаги задрали голову, как заслышав по весне журавлей или гусей, стараются разглядеть летящий косяк, но в бледном, вроде как напудренном небе, перегороженном ветками лиственниц ничего нельзя было разглядеть и старик Аланкин пробормотал, что-то вроде того, что это значит за ним пришла старуха и попросил Тереху передать бабке Аланчихе, что из Овсов, известной матершиннице и стряпухе, последний дедов привет: «Скажи, там, как будет оказия, отмучился дед, а как не говори». Тереха отмахнулся от старика, дескать, чего ерунду городишь, сам еще бабку свою по валяешь, но ничего не сказал, потому что увидел, как по тракту прямо к ним движется то ли облако, то ли большой клок тумана, то ли просто пятно чего-то похожего и не похожего на пчелиный рой. Федька от увиденного открыл рот и так и замер со своим, полученным от Тильбердиева коротким винчестером в обнимку – остолбенел, что твой столп соляной-жена-Лотова. Перелыгин же уже собирался было втихую матюгнуться, но тут снизу, оттуда, где должен был быть хвост обоза раздались выстрелы и Тереха не целясь никуда, а только в сторону тумана, принявшего в эту секунду форму большого седого зверя, выстрелил, просто потому что так было приказано и… Странное дело, облако остановилось, и как бы даже стало менее плотным, по крайней мере, Федька Остолоп увидел, что там, внутри этого тумана, сгрудились в одну группу сани и рядом санями, в которых кто-то, но точно не японские солдаты, сидит, на рыжем жеребце устроился японский капитан и к нему идут командир и комиссар. А потом все смешалось и потонуло в беспорядочной стрельбе, криках, горячем запахе крови, молчаливой вони огромных темных фигур в темных звериных шкурах, что возникли как бы из ниоткуда и принялись молчаливо и деловито рубить своими саблями, похожими на косы-литовки партизан, пытающихся отстреливаться, но без толку, потому что фигуры эти живыми не выглядели и Федька впервые поверил в байки о мертвецах, которые рассказывали потехи ради, а тут эти мертвецы пришли за тем, что считали своим и пустили в ход эти ужасные косы…

Терентий же как никогда быстро сообразивший, схватил за ворот тулпчика, мальчишку, вцепившегося в бесполезный винчестер и потащил его за собой – бегом – бегом от этого ужаса, принявшего (как виделось Терехе Перелыгину) вид женщины, чьи одежды были красными и расшиты золотом, а сама женщина, была тоже на одну половину как бы расшита тьмой и становилась, то лисой, то стальным клинком жаждущим напиться крови и вот так, желая и боясь обернуться назад, глядя только перед собой, Терентий Перелыгин тащил Федьку Остолопа к тому месту, где должны были стоять оставленные лошади. И, когда уже лошади были видны, и нужно было только обогнуть поваленное дерево, растопырившее черные корни из-за этого комля, прямо на них вышел здоровенный тигр. Тереха бросил Федьку, и потянулся было перезаряжать винтовку. Федору же показалось, что тигр ухмыльнулся и (в это поверить никак нельзя) сказал:

– Пукалку убери. Не на что мне жилы твои. Идите себе и я пойду… Эхх, говорил мне Ильин, чтобы шапку не носил… Ну да и что с того…

Через три месяца, как только за Урекхан пришли партизаны Члемов, Федька, из Овсов, где прятался у бабки Аланчихи, добрался в Заречку и упросил его принять в отряд. О налете же на обоз, в котором полег весь Кочетовский отряд, никогда никому не рассказывал и даже с Терентием Перелыгиным, никогда не обсуждал того что произошло на длинном Иблюканском тягуне. Когда же пришли красные, бой на тракте объяснили как японскую карательную экспедицию и даже памятник потом поставили, только не на месте боя, а ниже, перед самим Иблюконом, на взгорочке.

Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments