oley_glooya (oley_glooya) wrote,
oley_glooya
oley_glooya

Повесть о Чучеле, Тигровой Шапке, Малом Париже



14. После разговора с демонстрацией старого казацкого клинка Кочетов и Тильбердиев еще час или полтора решали, то же им с этой новостью делать. В конце концов, посчитав, что отряду в любом случае не помешает «размяться» решились на засаду и с тем отправили за Шабалиным. Казака подняли с лавки, где он, повернувшись ко всем спиной, похрапывал – то ли притворялся, то ли, в самом деле, спал…

Договорились, что Шабалин сообщит о том, когда и какой дорогой обоз должен будет выйти из Малого Парижа, а там уже – как положено – перегороженный тракт, партизаны за деревьями пара выстрелов в воздух и – «разворачивай оглобли». Вроде все просто, но с другой стороны, никогда нет уверенности в том, что все пойдет так как должно, кто их знает этих японцев, они же хоть и мелкие, а воевать – умеют. Вот даже если пятый год вспомнить…

Оружие Шабалину отдали. Больше того, комиссар, как бы извиняясь предложил попить чаю на дорожку, правда на это Тигровая Шапка сказал, что он с «татарином срать рядом не сядет, не то что чаи гонять» и видно было что так казак отыгрывается за то, что было вначале и одновременно как бы слегой болото прощупывает – как глубоко, насколько выдержит комиссар. Тильбердиев, же – тоже не дурак, прикинулся, что мимо ушей пропустил, но, конечно, зарубку сделал, узелок завязал – будет случай – сочтется, мало ли что там может случится, а четверть, даже от двухсот пудов – ой, жирный кусок, за меньшее в тайге голову отрывали, но торопиться – тоже не следует. Это же всем только кажется, что Тильбердиев (Муса, кстати, а отца Рифатом звали) торопыга и дальше своего плоского носа не видит, на самом-то деле, Тильбердиев смотрит далеко и если надо хоть кошкой ласковой притворится, хоть намылится и ужом в щель пролезет, так что, ты друг ситный, Шапка Тигрова, иди пока, а будет сабантуй – будет и бешбармак…

Шабалин, в своей приметной рыже-черной шапке, вроде и не торопясь, а ходко, дошел до деревенской околицы и там, возле посеревшего амбара, где предполагалось его расстрелять увидел, привалившегося к ограде Степана Лисицына. В двух шагах от убийцы Ликина, Серафим отдал ему честь, приложив руку к шапке и партизаны, на отдалении шедшие за Тигровой Шапкой, видели, что они о чем-то разговаривали, скупо, но выразительно жестикулируя – вроде и не ругались, но если так посмотреть со стороны, то очень напряженно. Шабалин, как бы извиняясь, разводил руками, а Лисицын тер лоб, будто принимая какое-то сложно решение. Потом, Шабалин же, как будто в чем-то убеждал Серафима тыча рукой в сторону того места, где Орби впадала в Урекхан, на что Лисицын пожимал плечами и качал головой, то ли соглашаясь, то ли отвергая предложенное. Закончилась вся эта сцена, которой только надписи не хватало как в Иллюзионе, что крутят по воскресеньям в городском Саду в Малом Париже, тем, что Шабалин стал выпутываться из портупеи, как будто пытался отдать Лисицыну свою шашку вместе с ножнами, но Степан успокаивающе похлопал казака по плечу и Шабалин, чего от него никто не ожидал, приложив правую руку к груди, поклонился Степану Лисицыну. С достоинством, но достаточно глубоко. Ладно бы, опять честь отдал, но нет же – поклонился. И это казак-станичник, которые ни богу, ни черту не кланялись и даже когда по Амуру, возвращаясь из своего путешествия, проезжал будущий государь-император, даже перед ним казаки не раскланивались… А тут – на тебе… Чудны дела твои, Господи!

После этого казак пошел дальше, а Степан постоял еще немного, выкурил папиросу и неспешно, вразвалочку пошел в деревню.

Солнце уже совсем клонилось к закату, как командира отряда Петухова, осенило.

– Етишкин кот! А чего же мы у него не спросили, когда он из Малого Парижа вышел? Это ж оттуда до Овсов – почитай тридцать верст, и от Овсов сюда, тоже тридцать, так он же тогда за ночь-то никак бы не управился, особенно если ногами, да хоть и на лыжах…И сейчас… Это он когда же собирается добраться-то до казарм? Или что-то я ничего не понимаю, или какие-то тропы у него здесь натоптаны, или ерунда какая-то, или мне блазится все это. Тьфу-ты, дурень, и чего не спросил, главное-то?!

15. За событиями этого дня пропустил время обеда. Капитан Кадзооку прошел базар, где по сезону торговали битыми рябчиками, фазанами, белыми тундровыми куропатками, ловленной из подо льда рыбой, брусникой, квашеной капустой, салом, мясом зверя дикого и домашним – отдельно охотники отоваривали меха – соболя, горностая, лис черно-бурых и рыжих, колонков и белок, но посмотрев на все это удовольствие, взяв на забаву себе мелких орешков, что вылущивают из аккуратных шишек кедрового стланика, капитан зашел в один из кабаков при базаре, не самый дешевый, но и не такой, чтобы совсем уж богатый, тем боле, что по этим годам не очень то все и богато, не то что во времена оны… Ну да и ладно. Из кабака отправил в штаб мальчишку с запиской, на всякий случай – если необходимость будет – найдут, а сам устроился в отгороженном свеженькой ширмой пахнущей чуть ли не вчера пиленой сосной. Хозяин кабака завидев интервента подошел сам, и, зная вкусы капитана (не в первый раз здесь бывал) стал предлагать уху из калуги, рыбу свежую, по вкусу можно и талой побаловать, а то вот оленинки пожалте, сегодня как раз с севера тунгусы привезли, прямо во дворе резали – парная, ну и водочки, конечно, тут уж не обессудьте, или ханьша китайская или самогон из Сосновки – не картофельный, все на пшеничке, а так еще господин Кадзооку, тут вас видеть хотят,.. но это только если вы сами не против, а я бы так не советовал – китаец какой-то, хоть и хорошо одет, но знаете же сами – китайцы они… Капитан сказал, что можно и встретиться с человеком, пусть подходит, но только после того, как капитан отобедает. Как изволите вашевысокородие, приятного аппетита.

Посетитель отодвинул ширму буквально в то же мгновение, как капитан допил чай и поставил чашку на стол. Аккуратный китаец в очках и европейском платье, в котором все-таки угадывались черты свободного покроя китайских халатов. Глаза за очками казались умными и бесхитростными – совсем не такими, какими были глаза сегодняшних утренних посетителей. Заговорил на хорошем русском, который после подавления восстания ихэтуаней был интернациональным от Цусимы до Урги и от Харбина чуть ли не до Якутска.

Посетителя зовут Ван Цзэхун и он представляет в Малом Париже интересы определенных кругов, которые не имеют прямого отношения ни к императорскому двору ни к республиканским повстанцам. (То есть, если называть вещи своими именами – хунхузы, или что-то вроде того, – про себя отметил капитан.) Ван Цзэхун, выражает надежду на то, что они – капитан Кадзооку и Ван Цзэхун – будучи людьми одной расы и в какой-то степени братьями по крови, тем более, будучи в отличие от русских варваров, людьми цивилизованными, смогут лучше понять друг друга. (То есть, это означает просьбу не доверять русским, и даже словечко ввернул к месту – «гайджин»!) Ван Цзэхун осведомлен о сегодняшней встрече господина Кадзооку с представителями деловых и финансовых кругов Малого Парижа, и хоть Ван Цзэхун не присутствовал на этой встрече и не осведомлен о вопросах на ней рассматривавшихся, Ван Цзэхун может сделать логичное на его взгляд предположение, что основным вопросом утренних переговоров капитана Кадзооку был вопрос о драгоценностях, находящихся на хранении в Золотопромышленном банке. (То есть, бандиты Цзэ-Луна, осведомлены о золоте, его количестве и считают себя вправе претендовать на владение драгоценным металлом.) Ван Цзэхун, представляя интересы означенных в начале разговора кругов, просит капитана Кадзооку не принимать скоропалительных решений и не склонять свои симпатии в сторону северных варваров не информировав о принятом решении своих братьев по расе, представлять которых взял на себя труд Ван Цзэхун. (То есть, капитану Кадзооку предлагается тщательно взвесив все за и против, держаться нейтралитета и информировать Ван Цзэхуна о предпринимаемых шагах.) О серьезности намерений стороны представляемой Ван Цзэхуном, капитан может судить по тому подарку, который ожидает его дома и является не более чем выражением глубокого уважения испытываемого к капитану стороной, представляемой Ван Цзэхуном. (То есть, если капитан Кадзооку примет условия хунхузов, то его нейтралитет будет щедро оплачен.)

Выслушав посетителя капитан Кадзооку сказал китайцу, что если он правильно понял господина Ван Цзэхуна, предлагаемое капитану кругами, которые представляет Ван Цзэхун, кардинально не расходится с миссией и задачами капитана и вверенного ему подразделения Императорских вооруженных сил в Малом Париже, куда он, капитан Кадзооку и пехотное подразделение, оснащенное кроме стрелкового оружия пулеметами и легкими артиллерийскими орудиями были направлены по просьбе ряда промышленников, чьи интересны находятся в сфере горных работ и добычи полезных ископаемых с целью охраны предприятий вышеозначенных промышленников от разнообразных криминальных посягательств на имущество и жизни тех, кого Ван Цзэхун характеризует достаточно точно, хоть и несколько однобоко, поскольку же Золотопромышленный банк не входит в число промышленных предприятий капитан Кадзооку, не посовещавшись с командыванием, не может дать ответа на предложения исходящие как от кругов, представляемых Ван Цзэхуном, так и от местных промышленных и финансовых институтов, капитан Кадзооку искренне рад знакомству с господином Ван Цзэхуном и надеется на то, что в дальнейшем они еще не раз встретятся, как в приватной, так и в официальной обстановке.

На этом китаец и японец раскланялись и расстались.

Утром следующего дня на льду замерзшей, так называемой Майской протоки, что ниже Малого Парижа был обнаружен голый труп неизвестного китайца с перерезанным горлом.

16. Уложив сына Лешу спать, Ядвига Лисицына доделала домашнее, занесла из холодных сеней мороженное с жировой пимпочкой молоко в дом, чтобы к утру, как Леша проснется, так молоко уже растаяло, пошерудила кочергой в печке, улыбаясь выслушала ворчанье свекрови по поводу того, что невестка «жжет керосин почем зря, а он нынче дорог», на самом-то деле свекровь любила свою невестку, а ворчала так, для порядка и по старости, поэтому Ядвига дожидаясь пока в печи на углях погаснут голубые угарные огоньки, чтобы печку закрыть, села за починку одежды – ох уж эти мальчишки, штаны-рубахи на них просто горят, и это еще Лешик – спокойный, иным такая егоза достается, что хоть в жесть их, какой крышу кроют, укутывай, а все одно протрут – проелозят, да и растут – как на дрожжах, что не месяц – вершок, а то и полтора набирает, этак если пойдет, через год сможет отцово носить без перешивки… Так думая и работая иглой Ядвига коротала очередной зимний вечер. Степан, ее муж, с осени, как пришли казаки, а следом японцы, ушел к партизанам – приходилось говорить, что работает на железной дороге, и с тех пор от него никаких вестей, кроме базарных слухов не было. И от отца Ядвиги тоже не было никаких вестей. С весны восемнадцатого года. Незадолго до казацкого мятежа в Губернском городе, пришло письмо, а потом – как отрезало. Ну да ладно, доля такая – ждать, терпеть, потом опять ждать… И тут в окно закрытое ставнем кто-то постучали, осторожно так и тем самым условным стуком, каким (как же это давно было-то в последний раз!) вызывал ее на улицу Родий. Послышалось, что ли? Нет, еще раз постучали. Ядвига накинула пальто, платок, ноги босые сунула в валенки и выскочила к воротам. Старый дворовой пес, Алтай, посмотрел на молодую хозяйку осуждающе – дескать, вот шлендра!, не спится ей, понесло не свет ни заря к воротам, а чего туда бегать, ежели никто по ночам нынче не ходит… Выглянула за ворота не ожидая и надеясь увидеть в темноте знакомый но уже подзабытый силуэт, а увидела крепкого мужика в казацком полутулупе, саблей на боку и шапке-папахе какого-то странного, не совсем казацкого покроя и цвета.

– Здоровья Вам, Ядвига Евстафьевна, ­– сказал мужик, – меня муж Ваш, Степан направил, и стуку этому научил. Поговорить бы нам, коли можно, в хате, тут-то холодно, померзнете, да и кто его знает, может, смотрит кто…

Ядвига прикрыла будку Алтая, чтобы не забрехал, провела ночного гостя в дом и при свете керосинки только разглядела, что шапка-то в Малом Париже известная – рыжая с черными полосками – тигровая шапка.

Свекровь вышла посмотреть кого там принесло, собралась было заворчать, да как только узнала, что человек – от Степы, так сразу накинулась на невестку, что же она гостя чаем не поит, пирогами не потчует, а то может стопочку для сугреву, а как там Степушка, исхудал небось, не болеет ли..

– Ой, мама, да сядьте Вы, человек все расскажет, зовут то Вас как?

– Серафим… Фима можно…

– А по отцу?

– Семеном отца звали…

– Ну, что же Вы Серафим Семенович, кушайте и рассказывайте. Что, как?

Шабалин опрокинул стопку, закусил соленым рыжиком и коротко, но обстоятельно рассказал, что у Степана все, в общем нормально, что Степан в отряде, хоть и не командир, но его уважают, что отряд, в котором Степан – не далеко от городка, но где Серафим говорить не может, да и верно, лишнего-то знать женщинам ни к чему, Степан здоров и все у него, по необходимости, есть, а лишнее в эти годы смутные оно и ни к чему, Степан просил передать жене, сыну и матери, что любит их, и надеется, что скоро все так или иначе успокоится и он сможет вернутся домой, а пока – передает приветы, обнимает и целует дорогих ему людей.

Слушая мрачного казака, Ядвигина свекровь всплакнула, а когда Шабалин достал из сумки сверток, в котором брусок мыла, большая сахарная голова и несколько пачек табаку, совсем растрогалась «у сына-то, небось и самого – этого ничего нет, а он последнее – гостинцем семье отправил», и забрав сверток ушла в свою комнату то ли плакать, то ли спать.

Ядвига же понимающе посмотрела на казака.

– Это же не Степан передал? Это же Вы, Серафим Семенович, свое отдаете.

– А! Ничто. Табак я не курю, а мальцу вашему – сахар в самый раз – пусть грызет. Видел я его пару раз в городе, очень он на отца своего, каким я его знал похож…

Ядвига на эти слова как-то по-птичьи дернула головой.

– Вы это о ком?

– Да понятно же о ком… Я же не просто так пришел, у меня же разговор. Вот об отце сынка вашего как раз. Как он ушел тогда, так я ему задолжал кой-чего и он тоже мне должен остался. А тут, значит, такой случай подворачивается долги-то закрыть. Вот я и…

Прикрученная лампа светила на кухне Лисицыных полночи, а потом казак ушел огородами и утром уже был в казарме на поверке.

17. Обычный вечерний доклад о состоянии дел в отряде был коротким – никаких чрезвычайных происшествий. Капитан Кадзооку в сопровождении своего помощника – начальника штаба, отправился на квартиру – в двухэтажной рубленой из лиственничника гостинице, не без претензии называвшейся «Малый Версаль» (в свое время он оценил эту шутку – как же, Малому Парижу – Малый Версаль) ему с осени предоставили двухкомнатный номер на втором этаже. У дверей гостиницы попрощался с помощником, тому возжелалось сегодня посетить девочек, и стал подниматься в свой номер, называть который домом не было никаких оснований, и капитан его так и не называл. В фойе второго этажа, под зеркалом на диванчике, поставленном специально для желающих выкурить папиросу или трубку гостей постояльцев сидел, ожидая капитана, газетчик Буторин. Его газету «Голос Тайги», как контрреволюционную и буржуазную, местные Советы закрыли в декабре семнадцатого года и вновь открылась она только тогда, когда в Малый Париж пришел отряд капитана Кадзооку. Сдержанно, не смотря на то, что оба чувствовали взаимную симпатию, поздоровались и газетчик перешел к делу.

– Вы, наверное и сами видите, что городок наш все больше похож на перегретый паровой котел или бомбу с подожженным фитилем. Внешне – относительно того, что было осенью, до вашего здесь появления, тихо и спокойно, но… Двести или триста пудов золота, лежащие в сейфах золотопромышленного, это не фунт изюму и сейчас в городке нет, пожалуй человека, который бы не думал о том как бы, пока времена смутные, воспользоваться этим богатством. Да, многих останавливает то, что у них нет достаточных сил для того, чтобы наложить лапу на это золото, но богатеть думкой, как это в России принято никому не запретишь. Я понимаю, что, к Вам, капитан, видимо уже обращались разнообразные люди, желающие так или иначе решить эту, с позволения сказать, проблему. Я даже могу предположить, кто именно обращался, и судя по гостю, ожидающему Вас в номере, – тут Буторин обаятельно и понимающе улыбнулся, – смею предположить, что Вам поступают вполне деловые предложения. Но не будем об этом.

Газетчик вытащил портсигар, предложил капитану угощаться папиросой, но получив вежливый отказ, закурил сам и продолжил.

– Скажу Вам честно, я и сам бывало, задумывался над тем, чтобы… Получить хотя бы часть этих «сокровищ». Да, было такое, но в конце концов я от этого отказался и теперь меня этот «золотой запас» не волнует в той степени, в какой волнует умы многих обывателей. А поскольку Вам, наверняка придется как-то решать эту проблему, Вы обязаны знать некоторые, – тут Буторин замялся, подыскивая подходящее слово, – скажем, факты, хотя они скорее выглядят как сплетни и сказки, вряд ли приличествующие образованному и просвещенному человеку. Я допускаю, что может быть именно по этой причине Вам, как, извините, чужаку, никто об этом и не говорит. Золото, и не только то, что в Золотопромышленном, а вообще по Реке – проклято. Я бы мог рассказать здесь множество историй подтверждающих это утверждение, но экономя Ваше время – не буду…

 Буторин опять на секунду замолчал, как будто в очередной раз, собираясь с мыслями. Эта многозначительная привычка «русских» раздражала капитана, но, если уж ты совсем их не понимаешь, то такую мелочь как раздражение, можно и нужно сдержать, и капитан ободряюще улыбнулся газетчику. Так с лошадью: можно, конечно пришпорить или стегануть, но лучше ободрить, и лошадь тронется с места.

– …золото, лежащее в Банке, хоть вам и сказали, верно, что оно принадлежит семи золотопромышленникам, на самом деле процентов на сорок, а может быть и на половину – это золото известного здесь Родия Ликина; вполне возможно Вы о нем уже слышали – это тот самый Родий Ликин, чучело которого долгое время возили по приискам, рудникам, как диковинку показывали на ярмарках; за три или четыре года своей преступной деятельности Родий Ликин даже по самым скромным подсчетам должен был грабежами приисков и обозов собрать не менее ста пудов самородного золота, а вероятно даже и больше; я могу предположить, что за Родием Ликиным, которого я, кстати говоря, знал достаточно хорошо, стояли какие-то «высокие» покровители, и речь здесь не столько о губернаторе и самых богатых людях нашей окраины, нет, речь о неких силах, понимание которых мне недоступно, а суть и проявления которых, как мне кажется, связаны со временем появления здесь первых русских, но речь не об этом, в конце концов, то людоедство, что творилось здесь в середине XVII века не могло не наложить отпечаток на дальнейшую историю, Бог с ним!, речь о том, что Родий Ликин, и я это знаю точно, большую часть золота хранил в Золотопромышленном банке, что стоит на берегу Реки; после его смерти и варварского обращения в чучело, что само по себе говорит о том, что Родий Ликин, как символ, как образ, как легенда, продолжает жить среди нас, – металл в Банке пытались «поделить» неоднократно и добра из этого не выходило никому; достаточно вспомнить Веру Юдину и горного мастера Шелудько, одного из якобы подручных Родия – Василия Латыпова, и еще несколько, менее известных персонажей тянущейся здесь мистической драмы (вот, к примеру, новоиспеченные – Дергаев и Васильев), чтобы понять – добра от этого золота никому не будет и лучше бы ему вернуться в породу, но … насколько мне известно, наши промышленники, вместе с банкирами приняли решение разделить этот металл, лежащий сейчас в сейфах банка, между собой, чтобы … снизить персональные риски, что ли… но теперь, когда Вам, господин капитан, придется решать проблему доставки золота в более цивилизованные, чем наш медвежий угол, пределы, вы обязаны знать и понимать, что неминуемо столкнетесь с чем-то, что уму цивилизованного человека недоступно… Я вижу, Вы понимаете меня.

И еще, прежде чем мы попрощаемся, я бы хотел заметить: кто бы не претендовал на это золото, настоящее право на него (каким бы оно это право не было) так же как и право на то, чтобы нести проклятье, имеет только один человек, ему сейчас и десяти лет нет, но на своего отца, кем бы его отец не был, он очень похож. Я говорю о Леше Лисицыне. Он со своей матерью, Ядвигой живет на Второй улице. Вот собственно и все, что я хотел Вам сказать, и не смею задерживать, тем более, что Вас, как я понимаю, ожидает прелюбопытный гость.

И Буторин, быстро накинул на себя шубу, нахлобучил шапку и, сказав «Прощайте», вышел на морозный ночной воздух.

Капитан же, выкурив папиросу, поднялся и прошел в свой двухкомнатный номер, где его, действительно, ждали.

18. Алтай, старый пес Степана Лисицына, с которым, пока был рабочим, ходили и на соболя, и на белку, ставил изюбрей, поднимал птицу, в тройке или даже в паре держал медведя, теперь сидел на цепи во дворе и редко выглядывал из будки. Прошли те времена, когда он, Алтай, мог в честной схватке задавить матерого волка, по мари загнать сохатого. Глаза слезились, нюх был совсем ни к чертям собачьим, а после той медвежьей оплеухи Алтай еще и оглох на одно ухо, так что какая работа!, спасибо доброй хозяйке, что не отдала туберкулезным, а продолжала исправно кормить, тем, что сама ела, спасибо! Пес Алтай постарел и многое у него было уже не так как в молодости, но вот, что осталось так это верность семейству Лисицыных, за любого из которых он, хоть и были порой Хозяева жестоки, не раздумывая бросался в драку не жалея ни зубов, ни крови. И еще, что осталось у Алтая – ненависть ко всем желтым, которые и пахли не так как положено нормальному человеку пахнуть, и говорили тоже не так, даже страх желтых был не таким каким должен быть честный страх. Тунгусы – те еще были вполне терпимыми и на взгляд Алтая ничем от лося, изюбря, медведя или росомахи не отличались, а к зверю Алтай никогда ненависти не испытывал – зверь был хорошей работой и ненавидеть его было неправильно. А вот китайцев, маньчжуров – всех этих хунхузов и промывщиков Алтай, люто ненавидел, не задумываясь над причинами своей ненависти, прежде всего потому что это человек может задумываться, а рабочему псу такое не то что непозволительно, а просто ни к чему. Ненависть Алтая к китайцам была столь велика, что ради того, чтобы загнать хунхуза или беглого промывщика-вора, Алтай бросал течных сук, и брал след, и рвал зубами, ничем не похожий на честный человеческий, желтый как прогорклое масло страх. А что такое страх Алтай, тоже не глупец, знал по себе. За всю свою жизнь боялся он только одного человека – небольшого роста, черноглазого друга своего хозяина – порой в Алтаевом страхе было и от ненависти к желтым, но позволить себе наброситься и задавить человека по имени Родий, Алтай не мог. Во-первых, Родий был другом хозяина, и нападение на него означало бы, что Алтай напал на самого Хозяина или его Отца и Мать; во-вторых, с некоторых пор при ненавистно-страшном Родии всегда находилась здоровенная белая собака, от которой собакой не пахло, а пахло почему-то так, как пахнут выгоревшие на солнце и вымоченные дождями, вымороженные и потрескавшиеся до сердцевины деревянные кресты на кладбищах и заявочные столбы на золотоносных участках; и, в-третьих, что самое главное – Алтай боялся Родия настолько, что старался не попадаться тому на глаза и опасливо сторонился даже его тени. Но потом Родий пропал куда-то и Алтай некоторое время ничего подобного своему страху не ощущал и все бы хорошо, но с годами это седьмое собачье чувство вернулось, пусть и не так остро, но все же оно было. И что в этом самого неприятного для Алтая, то, чего он не мог уразуметь своим собачьим умом, заточенным, как хороший длинный нож-свинорез под одну задачу – под охоту и то, что порой выводило из себя Алтая, было то, что какие-то странные, неуловимые ноты этого страха-ненависти проявлялись в его Хозяине и Хозяйском Сыне, за которых Алтай отдал бы свою жизнь не задумываясь и даже душу, будь она у старого кобеля отдал бы за Хозяина и Хозяйского сына и прямиком бы гордо задрав хвост отправился в собачий ад, где ненавистные желтые китайцы-хунхузы и китайцы-промывщики издевались бы над ним вечность и еще одну вечность. Но слава собачьему богу, если есть такой, он не дал Алтаю кроме чувств никакого иного разумения и поэтому под старость кобель Алтай знал только то, что он Верен Хозяину и Ненавидит Желтых.

Поэтому, когда на третий день после той ночи, когда Хозяйка закрыла его в будке и приказав молчать, провела человека от которого совсем чуть-чуть, даже меньше чем от самой Хозяйки, пахло Тем Страхом и еще пахло Хозяином, во двор вошли желтые (не такие как китайцы, но – от того не менее ненавистные), вооруженные винтовками, и попытались увести с собой Хозяйку и Хозяйского Сына, Алтай рванулся вперед и, вырвав цепь вместе с крепежной скобой, без лая, на одном только рыке, как в иные, молодые годы, когда не изюбрей на отстой ставил, а хунхузов давил, как кошка Маруська давит крыс, увернувшись от одного приклада, проскочив под вторым, Алтай сбил с ног желтый верещащий, как заяц перед смертью, страх и полоснув по горлу этого прогорклого ужаса шатающимися, тупыми клыками, откатился в сторону, собрался пружиной, распрямился, точно так, как болотная гадюка или щитомордник, бросился в последнем своем прыжке на горло второго японского солдата.

Японцы, а их, вместе с сержантом пришло пятеро били прикладами пса, но не стреляли, боясь задеть пулей своего командира, и если бы не штык, аккуратно вошедший под лопатку пса, да если бы не ствол револьвера, которым, как рычагом разжимали челюсти уже мертвого Алтая, японский сержант бы не выжил.

Что же касается самого старого кобеля… Когда штык нащупал его собачье сердце и вошел в него, аккуратно рассекая горячую, пульсирующую мышцу, оказалось, что у собак, может быть не у всех, но у Алтая – оказалось – есть душа. И душа Алтая взлетела и радостно перебирая четырьмя ногами, как когда-то в молодости, понеслась, никем не видимая, по воздуху, совсем как по таежной тропе, то ли в погоне, то ли в простой охотничьей радости. И оказалось, что есть в иных мирах и иных пространствах Собачий Рай и у ворот этого Рая, душу Алтая, верного пса семейства Лисицыных встречал Собачий Бог.

А японцы, всего-то выполнявшие приказ капитана Кадзооку – доставить к нему в штаб Ядвигу (Крыжевскую) Лисицыну и ее сына Алешу, в этот момент вели то ли арестованных, то ли приглашенных женщину и ребенка и одновременно тащили на себе двух раненых – рядового, родом с Хоккайдо и сержанта, уроженца Хонсю. Оба, кстати говоря, благодаря помощи доктора Уфимцева, выжили, правда, сержант всю жизнь потом не столько говорил, сколько хрипел. А капитан Кадзооку, узнав об этом инциденте, приказал похоронить Алтая с почестями, как положено погибшего воина – на костре.

Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments