oley_glooya (oley_glooya) wrote,
oley_glooya
oley_glooya

Повесть о Чучеле, Тигровой Шапке, Малом Париже



Тигровая шапка-3

7. Для капитана Кадзооку самым неприятным в этой экспедиции было не отсутствие цивилизованного общества, не затянувшаяся, как удавка на шее жертвы или петля на шее преступника, зима, и даже не отсутствие привычной еды, что на самом деле угнетало практически всех солдат и офицеров отряда. Самым неприятным для капитана Кадзооку, командира небольшого отряда направленного в Малый Париж, было непонимание им живущих здесь, так называемых, русских. Даже на первый взгляд разница между доктором Уфимцевым, отцом Василием, взятым наугад золотопромышленником, к примеру, Бородиниым, лавочником Штильмарком и еще назовите кого угодно была разительной. И это даже не упоминая женщин, и тех, кто жил при своих мужьях, и из заведения мадам Нинель (эти-то – везде одинаковы, хоть в Шанхае, хоть здесь в Малом Париже, да верно и в Париже, в котором капитан никогда не был, но мог предположить о его существовании по рассказам французов, которых ему доводилось встречать в Шанхае). Но при всех различиях между ними было что-то общее, что роднило их, не взирая на то, что они, эти, якобы русские, это родство старательно отрицали. Глядя в основательно замерзшее окно, в пол-уха слушая доклад своего подчиненного в котором преобладали расстройства желудков, шатающиеся зубы и кровоточащие десны, обморожения и ворчание рядовых по поводу отсутствия выпивки и развлечений, капитан Кадзооку раздраженно думал об этих различиях и своем непонимании причин поступков этих, на первый взгляд цивилизованных европейцев, которые на поверку оказывались лживыми варварами, хуже любого корейца, право, и уж точно в этой ненадежности равными маньчжурам-хунхузам, которые в днем в городке улыбаются и кланяются всем лицам и спинам, но дайте им ночь, дайте им тайгу, дайте им хорошую винтовку и засаду, так чтобы тот, в кого они будут целиться не видел их… Эти «русские» были такими же, с той лишь небольшой разницей, что позволяли себе плевать вслед японцам, а некоторые, особо задиристые, вроде казаков, могли и в лицо плюнуть. И это при том, что отряд прибыл в Малый Париж по настоятельной просьбе главных золотопромышленников области, измученных постоянными набегами на прииски и рудники то желтых хунхузов, то белых, называющих себя «красными», то просто бандидатами-казаками, а то вообще таинственными силами, о которых они, пригласившие японские силы, старательно умалчивали, виляли и уходили от того, чтобы четко и ясно объяснить, что же им нужно от Японии.

Капитан Кадзооку смотрел в окно, в эти бесконечно тянущиеся сумерки, которые здесь назывались «днем» и в какой-то момент отчетливо понял, что именно ему напоминают «русские». Золотые самородки. Их ему по прибытии продемонстрировали в подвале Золотопромышленного банка. Самородки были все разные – не перепутаешь и клейма ставить не надо, но каждый из них был в большей или меньшей степени чистым золотом и это делало их родней друг другу. А форма, цвет, вес – это все было различиями, индивидуальностью, за которыми скрывалось, если не главное, то, как минимум – основополагающее. Капитан было поймал себя на том, что готов облегченно вздохнуть, совсем как в школе, когда удавалось решить сложную задачу, но понимая, что это «открытие» на самом деле касается только его личного отношения и восприятия «русских» занятых своими играми, революциями, войнами и ни коим образом не помогает ему, капитану императорских вооруженных сил в реальном решении его задачи. Задача же пришла вчера вечером в виде шифрованного приказа в пакете, прибывшем от командования.

– Это все? – спросил у подчиненного, закончившего доклад.

– Что касается доклада. В приемной Вас дожидаются посетители. Русские. Вы их примете?

– Кто? По какому вопросу?

– Банкир Штольтман. С ним золотопромышленники Бородин и Касицын. О сути вопроса сказали, что желают лично говорить с Вами.

– Зовите. И принесите чаю. Такого как они его пьют. – в эти словах подчиненный услышал все то брезгливое отношение капитана к «ним», пьющим чай стаканами в подстаканниках, грызущих сахар и сушки и за один раз выпивающих чуть ли не ведро чаю… А капитан опять отвернулся к окну за которым мальчишки возились в снегу забавляясь своими детскими варварским забавами и задумался все о том же, о не возможности понять «русских».

8. В это же время, в тридцати верстах от Овсов, в Ивановке, что на берегу Орби, чуть выше того места, где она впадает в Урекхан, командир партизанского отряда Кочетов, как это не странно, думал практически о том же самом, о чем капитан интервентов – о невозможности понять происходящее, о том, что ни на кого нельзя положиться и никому нельзя доверять, о том, что все эти бывшие крестьяне, бывшие солдаты, бывшие старатели и бывшие лесорубы – все они оказались в отряде по каким-то своим причинам, которые к революции вряд ли имеют какое-то отношение – скорее всего просто выживают, просто хотят получить свой кусок пирога и успеть съесть его не загадывая далеко вперед, что там будет, как там будет.

В то время, когда капитан Кадзооку распорядился принести чай для золотопромышленников, к командиру Кочетову привели угрюмого казака, на голове которого красовалась тигровая шапка. Казак полчаса назад вышел на партизанский дозор его не заметивший до той поры пока их не окликнули, теперь они стояли и чтобы как-то сгладить свою оплошность (известное дело, комиссар отряда, татарин Тильбердиев, три шкуры может запросто спустить за то что спали на посту, а они – не спали, попробовал бы он сам заснуть на морозе – татарин, известное дало!) хорохорились – дескать, смотри-ка: лазутчика словили и приволокли. Однако, и Кочетов, это увидел сразу, казак на пойманного не был похож. Больше всего он был похож на пришедшего в гости или по какому-то делу человека. Кочетов, поймал себя на мысли, что разве что не ждет от казака в тигровой шапке прибаутки и слов вроде «у Вас – товар, у нас – купец, сядем рядком, да поговорим ладком».

– Как зовут? Откуда? Что надо?

– Серафим я. Шабалин. С Малого Парижу пришел. Дело есть. Крестьяне твои бы оружие мне отдали, а то, шашка-то дорогая. Моя шашка. Ну и карабин тоже.

– Это мы посмотрим, отдавать тебе оружие-то. Вот скажешь, чего у тебя за дела, там и посмотрим… Если ты с Парижа Малого пришел, так значит – ты из этих, что под японцами. Беляк, что ли?

– Беляки – это вон зайцы по зиме. А я под японцем отродясь не был. Они мне вон как в пятом годе кусок с ноги отхватили, так с тех пор у меня с ними нехорошо. А так, да из станичной сотни мы.

Тут в избу вошел комиссар Тильбердиев. (Вот тоже спрашивается, чего форсит-то?, ходит в коже черной и сапоги с форсом – блестят, не иначе хромовые, партизаны-то те все кто в пимах, кто в ичигах, а этот – эвон, и не мерзнет же!) Татарин, как казака увидел, так сразу к командиру и ну ему на ухо шептать, про то, что казак этот не простой, а приметный, его по шапке легко узнать, потому как шапку ту он сам себе из тигры-ламазы сшил, но это не главное, главное, что Шабалин этот самый что ни на есть убийца и на его совести – красноармейцы с расстрелянного и затопленного по осени парохода, этот Шабалин – лично их стрелял, это пол Малого Парижа видели, так что он не открутится и это отлично, что такого зверя удалось словить и теперь его судить надобно и расстрелять.

Кочетов все это выслушал и кивнул головой, но не так как кивнул бы если бы собирался казака в расход пустить, а так, как кивал, когда говорил – «посмотрим». И то правильно, чего раньше времени в расход пускать, патроны они хоть и тьфу и нет, а тоже имущество, и нечего ими без толку разбрасываться.

– Ну, давай, Серафим Шабалин, говори, чего у тебя за дело. Только, ты говори, да помни, что нам тут про тебя много известно. Уж больно шапка у тебя приметная.

– Шапка-то – да, шапка знатная, я ее почитай уж десяток лет ношу, а все как вчера с тигры шкуру-то снял… А дело у меня и простое, и нет, так что же мне стоя что ли перед вами тут. Сели бы чаю попили. Ежели своим не богаты, так у меня вон в сумке и сахар и заварка. Вахлакам своим скажи, чтобы вернули и сядем попьем. Погуторим.

Тут комиссар-татарин взорвался.

– Нечего нам с тобой чаи распивать, мразь ты белоказацкая. К стенке тебя, да и шлепнуть.

– Ну-ну, потявкай, краснопузое. Как угомонишься тоже присаживайся. Хоть я и не к тебе с делом, а вижу, что тут у вас на двоих решают. Так что вы тут быстро решайте, говорить будем или мне уже к амбару на околицу идти.

9. Посетители капитана Кадзооку не могли знать о полученном (сутки еще не прошли) приказе, но странным образом (капитан, по большому счету, уже привык к странностям и необъяснимым мистическим совпадениям казалось преследовавшим его если не с рождения, то как минимум последние десять лет) речь зашла о практически о том же самом, о чем говорилось в приказе. О том, что лежало в сейфах Золотопромышленого банка и было как эти люди – внешне разным, но по сути одинаковым.

– На сегодняшний день в Банке находится несколько больше 200 пудов самородного золота. Более точная цифра может быть Вам представлена в любой удобный для Вас момент. – говорил пришепетывая, сухой как юкола на вешалах банкир Штольтман. – Большая часть металла, взятого нами на сохранение принадлежит семи Малопарижским предпринимателям, интересы которых в этих переговорах представляют присутствующие здесь господа Бородин и Касицын. Поскольку присутствие здесь Японских вооруженных сил имеет место быть исключительно благодаря просьбе золотопромышленников, долгое время страдавших от набегов и грабежей так называемых «красных партизан» и просьба эта имела целью с помощью отряда, находящегося у Вас в подчинении, сохранение в неприкосновенности приисков, а равно и жизней, на них работающих, то господа золотопромышленники, посчитали возможным обратиться к Вам с просьбой, несколько расширить свои полномочия и оказать им неоценимую помощь, которая будет оплачена соответствующим образом и в соответствующем задаче размере.

Витиеватая, запутанная и изобилующая канцелярщиной речь банкира навевала мысли об осенней мухе бессмысленно ползущей по стеклу, за которым с серого неба уже срываются первые снежинки. Первым этой пытки не выдержал Фома Бородин – крепкий, купеческого вида мужчина, привыкший без лишних рассусоливаний и сразу брать все, что считал своим.

– Господин Кадзооку, мы обращаемся к Вам с просьбой вывезти в Японию принадлежащее нам золото. К сожалению, сейчас мы не можем собрать достаточно сил для охраны обоза, а то, что красные видимо, уже в этом году войдут в Малый Париж, заставляет нас поторопиться. Мы предлагаем Вам выгодную сделку, при которой Вы получаете десять процентов от перевозимой суммы, а это порядка 20 пудов золота. Все, что требуется от Вас – доставить металл в Японию. Готовы ли Вы оказать нам эту услугу?

Капитан с невозмутимым видом покачал головой, что вполне можно было расценить как «да». Впрочем, это же самое движение могло означать и «нет». Присутствующие русские, кажется, приняли этот жест за понятную каждому из них попытку набить цену. По крайней мере, относительно молодой Касицын, которому прииски достались в наследство от не вернувшегося из тайги отца (поговаривали, что младший Касицын точно знает, где, при каких обстоятельствах и насколько безболезненно погиб Касицын-старший, но как говорится, не пойман – докажи попробуй), капитаново движение принял как сигнал к началу торга и старательно степенно сказал, что сумма вознаграждения может быть увеличена до пятнадцать процентов, что на круг выходит… Капитан Кадзооку поднял руку, призывая не торопиться со сложными расчетами процентов и выгоды.

– Надеюсь, господа меня понимают, что я должен основательно взвесить все за и против, прежде чем дать утвердительный или отрицательный ответ на их просьбу? – чем капитан со дня своего прибытия в Малый Париж удивлял русских обитателей таежного городка, так это чистой и правильной речью, в которой слышалось конечно что-то чужое, но это чужое было приятным, каким может быть например особый шелк или вот, уже подзабытый за годы прошедшие с начала революций шоколад, помнится городской голова вручавший хлеб-соль интервентам был настолько удивлен речью капитана, что свою собственную, подготовленную и отрепетированную, скомкал, чем вызвал естественное недовольство и тихое негодование присутствовавших на церемонии в Собрании Золотпромышленников отцов города и уважаемых граждан. Тот же Бородин, сказал своей жене: «Да, обосрался наш голова. Эхх»! Действительно, капитан с легкостью справлялся даже с таким неудобным для любого из его солдат звуком, как «л», не говоря уж о том, чтобы строить предложения правильно и понятно. Речь капитана Кадзооку выглядела много грамотнее и гораздо приятнее речи того же Штольтмана, который в моменты волнения вполне мог сорваться на немецкий подозрительно похожий на идиш… А капитан тем временем продолжал:

– Как бы не было велико мое уважение к собравшимся здесь, я обязан уведомить свое командование и только по принятии им тех или иных решений, дать Вам соответствующий ответ. Однако, учитывая обстоятельства, о которых уже упомянул господин Бородин, я выражу надежду на то, что ответ этот будет вами получен в самые кратчайшие, насколько это возможно, при нашей удаленности от цивилизации, сроки.

Было похоже, что сказанное капитаном не вдохновило посетителей, тем не менее они вынуждены были принять существующее положение дел, с чем и откланялись оставив капитана наедине со своими размышлениями о загадочности и хитрой наивности этих «русских». В словаре капитана было одно русское слово, которое, как ему казалось наиболее точно описывает характер ушедших посетителей, а может быть и всех русских, но поскольку слово это было «хитрожопый», капитан не мог себе позволить использовать его даже в приватном общении.

10. Серафим Шабалин не снимая своей шапки уселся на стул напротив Кочетова и комиссара Тильбердиева и отказавшись от предложенного табака (Не курю я этого, толку с него…), сразу перешел к делу.

–  Сейчас в Банке, что на берегу Реки лежит золота пудов на двести, а то может и больше. С осени, как вся эта катавасия началась, его никуда не вывозили – боялись. Больше того, в сейфах сейчас лежит все то, что было свезено в Малый Париж по оконцовке сезона, так что пудов двести там точно, а может и того больше.

– …и что ты нам предлагаешь?, –  это командир спросил.

– Я так думаю, что хоть вы и коммунисты и что комары крови нажравшиеся – краснопузые, а золото вам все-таки, как не крути, нужно. Но понятное дело, что его из банка вы, пока в Малом Париже япошки столуются, взять не можете…

– Ну, это ты, казак, уж перегнул. Можем… – попытался возмутиться комиссар. На что Шабалин-Тигровая Шапка, пренебрежительно махнул рукой.

– А! Чего вы там можете это я знаю. По хуторам прятаться, да у баб брать. И то, коли баба даст… Пока там японцы и сотня станичная ничего у вас не выйдет. Коленки обгадите, а до золота не доберетесь. Так что, как я понимаю, вы тут засели в Овсах, Сианах, здесь вот в Александровке, и ждете, когда же японцы уйдут, ну и казаки, мы, то есть тоже уйдем. Но только тут вам, конечно тоже мало что светит, то есть светит, но точно не греет, потому как японцы как поднимутся, так банк выгребут подчистую, как залу из поддувала – все до крупицы заберут и тогда уж точно золото это никто больше не увидит. Хотя чего на него смотреть… эт – верно… Так вот я тут подумал и так скумекал, что самое лучшее было бы, если бы японцы золото на сани-то погрузили и обозом, пока еще лед и зимники отправились в свою Японию.

– Что-то ты, то одно гуторишь, то у тебя совсем другое. Ты бы объяснил, что ли.

– Ээх! А еще командир, твою… У нас кобель полковой и тот верно умнее… Ну чего ты как малый, будто не понимаешь для чего тебе елдак с яйцами меж ног даден. Вот как япошки-то с обозом пойдут – вот тут-то их и брать надо. Это тебе не полгородка разнести, а на дороге остановить. Тут-то уж у тебя и людей должно хватить и сметки, ежели чего. Ну, а не хватит коли людей или там умения, так я подмогну, это мне можно...

– Ну, может статься, что ты и прав, – сказал, затянувшись самокруткой Кочетов, – на дороге их, верно легче будет взять. Я как посмотрю, ты в этом понимаешь. Небось гулял по трактам, с кистенем то-бишь…

– Бывало.

Тут влез комиссар.

– А твой-то интерес в чем? Это раз. И два – как же знать когда они с золотом драпать начнут и какой дорогой пойдут? Я же так понимаю, что ты – контра таежная, не за рабоче-крестьянский класс стараешься, а что-то выхорить хочешь…

Шабалин почесал под своей шапкой затылок.

– Не без того, конечно. А то что мне на твой рабоче-крестьянский плевать, так это ты своим татарским умишком верно понял. Есть у меня интерес. Четверть – вот и интерес. И вы мне четверть эту отдадите, поскольку, во-первых без меня вам не справиться и во-вторых, как они соберутся я сигнал дам. А дорога у них одна, им сейчас по зиме нужно на Неряху выйти, а там уже паровозом – или в Губернию, а там в Китай, или… А другого Или у них и нет. На Николаевск им идти не с руки, так же как и на Хабаровск, в Якутию, тоже не сунешься… Так что одна дорога им, из Малого Парижа – зимником, вдоль Реки. Ну, а как возьмем, так там и поделим.

– Лаааадно, – протянул Кочетов, – Может и твоя правда. Есть у нас интерес. Но только вот,.. четверть… Харя-то не треснет? Изжога не замучит?

– От ты как! А по виду, вроде не жид, не татарин… За меня не боись, паря, я этот кусок потяну, не застрянет. А не хошь делиться, так пошли к амбару и вся недолга, без меня, верно и сами справитесь, жаль только не увижу как вы под пулеметами ляжете… Так что вот так, а по другом ежели то сами знаете, что – никак.

Командир Кочетов усмехнулся и вызвал бойцов, чтобы пока они тут с комиссаром мерекуют, прикидываю, что как да к чему, Шабалина пристроили – накормили, оружие пока не отдавали и смотрели за Тигровой Шапкой в четыре глаза. Когда же казака увели, Тильбердиев спросил у командира, что он по этому поводу думает и Кочетов сказал, что по его разумению, или белые с японцами решили совсем отряд извести и подманивают их, или же в словах казака есть зерно и упускать такую возможность никак нельзя. И тогда комиссар спросил командира, знает ли он – Кочетов, прибывший на Реку только после октября семнадцатого, что это за казак? Кочетов же пожал плечами, дескать какая разница, мало-ли их таких лихих людишек от Урала до Сахалина. Ээээ, не скажи, это особый казак, у него вон и шапка, приметная. И чтобы командир Кочетов понял, что за гусь пожаловал в Ивановку, что за тридцать верст от Овсов, на Орби, был вызван партизан из Малопарижских – Степан Лисицын.  

11. В начале периода Эдо, за двести лет до рождения капитана Кадзооку, на берег острова, недалеко от родной деревни самого Кадзооку, море вынесло большого бородатого, но не айна, человека. Женщины, собиравшие во время отлива маллюсков приняли сначала его за труп морского котика, и завели спор о том, чья это добыча. Спор этот прекратился сразу же после того, женщины увидели, что перед ними вовсе не морской зверь, а, хоть и уродливый настолько, что впору считать его морским чудищем, но все же – человек. Теперь уже спорили о том, не кому брошенное на берег достанется, а о том, кто же возьмется называть это существо своим – все женщины отказывались, а существо на берегу заворочалось, заворчало и стало подниматься, вначале на четвереньки, а потом и на две ноги. В конце концов, женщины навязали бородатого человека в драной мокрой шубе одной почти девчонке, считавшейся полоумной и вроде бы первой увидевшей то, что вынесло море.

Мужчина оказался плодовит и от союза русского казака (Кадзооку – это искаженное произношением и временем) и полусумасшедшей девчонки, пошли предки капитана, поражавшего своим правильным русским языком жителей Малого Парижа. То же самое время, прошедшее со времени выхода из женщины первого ребенка Кадзооку, не только исказило кличку патриарха, но и родило легенду о том, что мать первых Кадзооку была ведьмой и зачала всю фамилию исключительно от морского зверя. Семейное предание гласило, что пращур нынешних Кадзооку сбежал от казацкого Атамана, заставлявшего есть мертвых казаков и говорил о своих соратниках «Не дороги они, служилые люди! Десятнику цена десять денег, а рядовому два гроша». Еще говорилось о том, что сам пращур прибился к ватаге в поисках новой земли, лучшей доли и богатства, которое выражалось для него словами «Белая Вода» и «Серебряная Гора». Документальных свидетельств, естественно не сохранилось и все, что могло подтвердить ту древнюю историю было: медным крестиком, якобы снятым с тела вышедшего из моря казака, уже после его смерти; остовом развалившейся за сто пятьдесят лет часовни, построенной «морским чудищем» на берегу, где он был найден во время отлива; могилой на фамильном кладбище и, может быть, еще обычаем по весне собирать первые чаячьи и кайровы яйца, варить их, раскрашивать голубой, желтой и красной глиной и дарить эти еду-игрушки друг другу всенепременно троекратно целуясь.

Кроме этой истории своего рода капитан Кадзооку, отличавшийся от большинства японцев ростом, несколько светлым в сравнении с товарищами кожей, удручающей необходимостью брить лицо раз в день и умением с легкостью напевать «ла-ла-ла-ла», помнил еще смутные полулегенды полусказки об оборотнях-деревьях, о призрачных волках и медведях, о странных морских существах, страстных двуцветных лисах, голосах и огнях, что в тумане могут завести путника на болота, в зыбучие пески или просто свести с ума и превратить в существо внутри которого нет ни крови, ни костей, ни мяса, а только одна сплошная губчатая масса и похожая и не похожая на тело какого-нибудь моллюска.

Но это все – прошлое, говорил себе капитан Кадзооку, а настоящее нужно делить на то, что срочно, необходимо, должно и возможно, но не обязательно. В ситуации с золотом, лежащем в банке нужно было поступить точно так же – поделить и расставить приоритеты, и как капитану казалось, по крайней мере, после ухода посетителей, в чьем поведении, все-таки чувствовалось желание «надуть этого азиата», он ясно и без суеты видел что срочно, что необходимо, что должно, а чем можно пренебречь, как скажем десятым знаком после запятой. Золото НУЖНО было вывозить. И делать это СРОЧНО. И капитан ДОЛЖЕН обеспечить транспортировку металла, тем более что этого требует приказ, а золотопромышленники, не ведая о том, своим прошением играют на руку капитану. Предложением заработать на инкассаторской работе, равно как и купеческим желанием «облапошить япошку», точно так же как множественными мелкими факторами, можно пренебречь. Однако, нельзя было пренебречь тем, что сразу за околицей, в деревнях, на заимках, хуторах рыскали как оголодавшие за зиму волки, партизаны. Кочетов, Теплицын со своим бабой-комиссаром, хунхузы таинственного Цзэ-Луна, живущего то ли в Харбине, то ли во Владивостоке, то ли в Шанхае, а скорее всего постоянно находящегося то в одном городе, то в другом. Порой между этими стаями возникали стычки и когда до капитана доходили вести о перестрелках он не показывая внешне, все же где-то в глубине удовлетворенно улыбался и разве что, характерным жестом «этих русских» руки не потирал. Но стаи могли и объединиться, и по имевшимся у капитана сведениям это было более чем возможно, а если объединение произойдет, то он со своим отрядом окажется в Малом Париже как в запечатанной бутылке, потому что уходить на север, северо-восток вверх по Реке, переваливать Становой хребет, а там искать дорогу к Океану и все это по враждебной дикой территории, где красные анархисты Тряпицына… Нет-нет, золото нужно вывозить сейчас… И все же капитан чувствовал, какое-то неудобство, как будто гвоздь в сапоге и неудобство это называлось НЕПОНИМАНИЕМ. Капитан не понимал этих русских и это его беспокоило.

12. Степан Лисицын уже знал о появлении в отряде казака в тигровой шапке. И рассказывая Кочетову историю своих запутанных отношений с Родием Ликиным старался быть немногословен – поблескивал из под бровей черными бровями и слова, как яйца в корзину складывал. Осторожничал.

– Это же ты, Степан, Родьку Чучело кончил?, – татарин-комиссар известен был своей наглой прямотой, которая многим партизанам даже нравилась, но сейчас… Видно было что Лисицына от этих слов аж передернуло.

– Ну, то – мой грех. Я за него ответ держал и держу, да только не перед тобой, комиссар. На Родии много грехов висело, а я – да, я его от этих грехов освободил. Во что мне это стало… Эх! Тоже не вашего ума дело.

– Ладно, Степан, мы тебе в душу-то не лезем… Ты вот мне просто скажи, чего вы с Родием этим не поделили, я же так понял вы с детства – не разлей вода были. – Кочетов смотрел на бойца и старался, действительно старался понять, что же произошло между этим молодым, еще тридцати лет нет парнем и его другом детства.

– Да чего там! Бабу они не поделили – собственники.

– Ну, комиссар, ты опять перегибаешь палку-то. – Кочетов брезгливо посмотрел на кожаного Тильбердиева. – Ты, или помалкивай, слушай что рассказывает, или иди вон, не знаю, посты проверь, что ли, бабу свою у которой на постое, потешь, ну не знаю, что ты там делаешь… А Степан уж мне дорасскажет.

– Да я уже все рассказал. Чего там… Застрелили я его, из него чучело сделали, по приискам возили – показывали, дескать, не бойтесь – нет больше Родия. Только это не так. Как прииски грабили, так и грабят. То Латыпов, то Юдиха, то ваши эти Трапицын и кто там еще... Не говоря уж о хунхузах… Золото… Оно такое, оно кровь любит.

– А Серафим-то Шабалин этот, Тигровая Шапка, он-то каким боком здесь?

– Да ты, что! Казак у Родия первым подручным был!..

– Блядь! Комиссар, с тобой вместе говно хорошо есть – вон как ложкой шуруешь, поперед очереди торопишься… Я же тебе сказал – иди посты проверь.

– Я не знаю, кем Шапка был при Родии… Ему-то, Родию, то есть, в подручных нужды не было особой. На него такие… Я даже и не знаю как их назвать-то… Черные, здоровые, капюшонов не снимали… Ну и зверь этот… Серый… – Степан посмотрел в глаза командиру и Кочетов как будто в колодец заглянул – темень и в самой глубине что-то поблескивает и может быть даже разобрал, что там, но не успел – Лисицын отвел глаза, вздохнул и продолжил уже не так сумбурно. – Но все же, были они вместе. И тут дело даже не в том, что люди говорят. Кто их видел-то вместе? Те, кто видел, уже ничего рассказать не могут. Уж, по крайней мере, ни тебе, командир, ни тебе, комиссар их не услышать. Есть одна примета, по которой я тебе точно скажу – тот ли это Серафим или не тот. Был он с Родием, или не был.

– Ну не тяни, что там за примета?

– Ты, командир, того, не запряг… Оружие у казака, я так понимаю, забрали. Хотя если бы он не хотел его отдать, кто бы у него забрал… Что там? Карабин? Револьвер? и должна быть шашка. Покажите, давай посмотрим…

Принесли. Степан даже не посмотрел ни на карабин, ни на наган, а сразу потянулся к шашке, вытащил из ножен черненый клинок и вроде улыбнулся так, как улыбаются при встрече со старым знакомым… Нет, не так. Так как улыбнулся Степан – так улыбаются, встречая подругу – в этой улыбке, едва заметной – страсть и желание. Так верно Родий улыбался, когда в темноте переулка навстречу ему выходила Ядвига Крыжевская. Такие улыбки оборачиваются любовью и детьми, но и кровь, и смерть без таких улыбок не обходится.

– Этому клинку лет двести. Вряд ли прежний хозяин называл ее как-то, но потом, когда Архип Кривоносов из своего погреба ее поднял и подарил Родию, за помощь (мы, я и Родий, ему вдвоем помогали погреб копать), Родий назвал этот клинок женским именем. Сабля эта… Эх! Родий как-то мне сказал, что не понимает, кто кем владеет он ею, она ли им. Сабля эта, как его красноухая собака – он жил в ожидании чего-то и это Нечто его нашло. Пришло и обрело плоть и имя… Когда он пошел в Малый Париж, чтобы встретиться … со мной … этот черненый наполовину клинок он оставил на сохранение. И по всему выходит, что Серафим Тигровая Шапака, что за ночь прошагал сюда почитай шесть десятков верст – тот самый Тигровая Шапка, что был с Родием в налетах на прииски.

– М-даааа. И что же мы теперь с этим?.. – протянул командир Кочетов.

13. Решив для себя вопрос о золоте из Золотопромышленного и дав соответствующие распоряжения, капитан Кадзооку, решил выйти и пройтись по Малому Парижу. Прогуляться. Проветриться. Может быть, выпить старого шустовского коньяку, а может быть еще что…

Деревянные тротуары на Первой улице, где почтамт, Собрание золотопромышленников, реальное училище, тюрьма, суд и городская управа, хоть и заснежена и затоптана, а все одно, напоминает капитану деревянные, отполированные полы в японских домах. Мороз, конечно совсем не такой, как в Японии, но видимо от того, что здесь до океана тысячи верст, мороз кажется капитану спокойным и не таким промозглым, каким бывает холод на берегах Хоккайдо и Сахалина. Да и вообще в воздухе пахнет весной, солнцем и праздником крашеных чаячьих яиц. Капитан прошагал до самого рынка и свернув налево, по переулку вышел к городскому саду – куску тайги посредине городка, оставшемуся в неприкосновенности и сейчас заваленному снегом. Прошел Сад насквозь и вышел на берег Реки, где по высокой набережной прогуливались Малопарижские обыватели раскланиваясь друг с другом, обсуждая новости и сплетничая. Постоял несколько минут, посмотрел за Реку парящую полыньями и свернул направо в сторону Золотопромышленного – одноэтажного крепкого здания, где в глубоком подвале крепкие немецкие сейфы, а в сейфах – двести, а может и триста пудов золота. Песком и самородками.

А между Садом и банком, на валуне, поджав под себя ноги, сидит Уруй. Уруй смотрит на мальчишек, бегающих по берегу, потом видит капитана Кадзооку и манит его рукой.

– Здравствуй, капитана. Твоя сюда ходи. Смотри. Слушай.

Капитан знает об Уруе, ему говорили, что есть такой старик, то ли тунгус, то ли манегер, но видит его впервые, но сразу узнает и подходит к Урую.

Смотреть? На что?

Слушать? Что?

Стоя рядом с Уруем, капитан первую минуту не может понять, что именно ему предлагает делать этот старик в заношенных одеждах и стоптанных мягких ичигах, от которых почему-то пахнет не застарелым потом, а какими-то цветами, скорее всего желтого, как солнце, цвета. И все же, капитан Кадзооку – интервент на Реке, которую считать русской никак нельзя, ничего не ожидая увидеть, смотрит туда же, куда глядит Уруй – на Реку, на парящие полыньи, на заиндевевшие тальники на противоположном берегу, на детей, возящихся по берегу, и в какой-то момент главным на этой картинке становится мальчик лет пяти-шести, стоящий как бы особняком на фоне снежного тороса. Мальчик одет серую шубку и на голове у него черная, пирожком шапка и хоть капитан Кадзооку не может разглядеть отсюда лицо и глаза мальчика, он уверен, что глаза у ребенка черные, как деготь. Потом пар, поднимающийся над протяженной полыньей становится ярко-желтого, золотого цвета, сгущается в призрачные, полупрозрачные фигуры, в очертаниях которых угадываются большие люди, одетые в бесформенные одежды с капюшонами – они идут над рекой по дороге тянущейся откуда-то куда-то и капитан Кадзооку без удивления видит среди них то морское чудовище, что было выброшено на берег его родного острова и было навязано одной полусумасшедшей почти девчонке и еще капитан слышит, как рассыпающийся под ногами призрачных фигур на тропе снег хрипит «ньяха ньях» и призраки отвечают «о рата». А потом виденье и слова исчезают, мальчик поворачивается и бежит к другим детям, которые затеяли катания на санках. Капитан оборачивается к Урую и видит, что старик смеется, грозит ему пальцем и говорит:

– Твоя, капитана, тоже луча, однака, ээээ, твоя тропа ходи, туда ходи – сюда ходи, на месте стой – помирай совсем, а так – ходи-ходи.



Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments