oley_glooya (oley_glooya) wrote,
oley_glooya
oley_glooya

Повесть о Чучеле, Тигровой Шапке, Малом Париже




Цветы

В тот год, аккурат на раннюю Пасху, еще лиловый багульник на южаках не раскрылся, на Малом Заячьем зацвели красные, аж глазам больно, цветы. Таких здесь сроду не встречали, и потом тоже не было. Гончар Гришка Ященко, искал глину, а наткнулся на эти цветы. Принес домой, в Заречную, целую охапку. Смотрели, гадали, что же это такое, потому что с виду как цветы какие, а все же и не цветы. И на грибы похожи и не похожи.

– Они там, на Заячьем… Кругом растут. Круг такой сажени под две, наверное. А когда рвал эти вот, из цветов гадюка выползла. Зашипела, а не бросается. Я ее шугнул, а она не шугается – шипит себе и языком своим – швырк-швырк-швырк. – рассказывал Гришка. – А глину, так и не нашел. Глина есть там, но не та. Черная, рыжая, а надо бы белую… И на карьере, что после Крыжевских остался тож не та глина… Ты их в воду поставь, пусть постоят. А все же дивно, сколько уже здесь, а ни разу такого не видел. Возвращался когда, Ликина и Лисицына встретил, они там рябчиков гоняли в Кривом распадке, так и они таких цветов не видели. И здесь уже по слободе, когда шел, все кого встречал – удивлялись. Что за цветы такие… А мальчишка этот, Ликин подкидыш, замечала, странный какой-то. Вот, для примеру, Лисицын тот же – живой, такой, глаза голубые, ясные, веселый в меру, белобрысый. А этот Родий… Да и что за имя такое, Родий. Ни Родион, ни Роман – Родий… Как улыбнется, так кажется, что он тебе сейчас прямо в горло этими своими зубами вцепится… А ты в глаза ему заглядывала? Ну и, слава Богу! Черные, что уголь. Исподлобья смотрит, как из погреба, и что там у него в голове его творится, поди разбери. И зверье его не любит. Ни кошки, ни собаки, с лошадьми вроде как нормально, но все же видно, как появится этот Родий – так лошадь аж трясет… И повадки у него какие-то… Вот вроде и человек перед тобой стоит, как посмотришь, а чуть отвернешься, так кажется, что и не человек это, а что-то такое, вроде этих вот цветов, чего ни разу не видели, а оно – вот появилось и ходит промежду людей, и не прикидывается, не прячется, потому что если на него смотреть – так вроде все нормально, руки там, ноги, голова, да и глаза даже, что я черных глаз не видел, что ли, но вот такие… Вот с тех пор как он Штитмана-то убил, с тех пор к нему вообще страшно подойти. Штитман, конечно, дрянь-человек был и не жалко, да только вот Родий этот… Страшнее? Опаснее? Темнее, что ли… Уж как с ним Лисицын-то язык общий находит, не знаю даже. Так вот я и говорю, что не такой он. Зыкин, не тот, что приказчик, а тот, что на Юдина работает, рассказывал, что от тунгусов, когда меха у них закупал, слышал, что есть такие тунгусы, которые и не тунгусы совсем. Они, значит, все ходят себе, ходят по тайге и чего ходят, попробуй пойми, потому что нормальный тунгус он же не просто так, он же со стадами со своими, с оленями, а олень, он опять же, если не согжой, никуда с пастбища не уйдет, где родился там и крутится. А эти – ходят и ходят. Будто бы даже у них и язык другой. И ладно бы это шаманы ихие были – нет, не шаманы. Одно слово – другие. Вроде и этот самоед, Уруй который, что появляется на базаре, тоже из этих, других, хоть и прикидывается и с виду никак не скажешь, а что-то с ним с Уруем-то по-другому… Вот так же и этот Родий, все, как на него посмотришь, вроде на месте, а только отвернешься чуть – другой и баста. А ты слышала, что в тот день, когда его в берестяном коробе к воротам Ликинским подкинули, в тот же день колокол треснул? А?

Жена Гришки Яценко, Варвара, спокойная баба, привыкшая к тому, что мужик ее постоянно молотит языком, только кивала накрывая на стол. Красные цветы-не-цветы стояли в кринке на окне.

Через неделю в устье Пиекана, Гришка нашел глину, а на Троицу хата Яценок занялась пламенем, и кабы не соседи, огонь бы точно перекинулся и пожрал половину слободы. Следующий год Яценки жили в землянке, потом только отстроились. Те, кто видел цветы-не-цветы говорили, что пламя над Гришкиной избой, было как раз того самого цвета. Сам же Гришка больше на Малый Заячий не ходил.

Лидын дар

К бабке Ульянихе меня привела ее внучка. Мы сидели на крыльце, и голосистая старуха распевала «Шумел камыш». Собственно, ради этой песни, куплетов в которой, как оказалось не многим меньше чем стихов в «Песне песен» я и приходил. Внучка, конечно, тоже – интересная, та еще штучка, но, у нее в любовниках бывший и женатый первый секретарь райкома комсомола (тот самый, кстати, что принимал меня в ряды и спрашивал о принципе демократического централизма) так что, чего уж там! Тем более чего уж, если экс-секретарь, после развала Союза, компартии и компартиевой смены стал вполне успешным предпринимателем… На распевки после рюмочки подошла соседка Лида.

Лида не пела. Все больше слушала. А когда я уже собрался, спросила о моем отце.

Отец маялся почками. Давно и настолько безнадежно, что готов был на что угодно, лишь бы полегчало. У Лиды же, как у многих в то послекашпировское время открылся «дар»… В общем, так мы и познакомились. Два года Лида лечила отца и, не знаю уж что там: ее дар, отцовская вера или что еще, но, действительно, помогало. Лида с мужем Николаем и своими дочерьми ходили к нам в гости, мы в ответ, когда Николай, матрос на речном буксире, приходил из рейса, посещали их. Так потихоньку, помаленьку вроде бы даже сдружились.

Николай приехал в наш Маленький Париж вместе со строителями-комсомольцами лет двадцать назад. А Лида всегда жила здесь. И родители ее, и предки. Никита Чайка, как только стало известно о том, что в верховьях Реки золото – «бери-не-хочу» отправился на север, неся на себе весь свой нехитрый скарб. Несколько лет крутился на приисках, в артелях, но так ничего толком не заработав, однажды весной, чуть ли не сразу за ледоходом, вместе с женой и дочерью-отроковицей спустился по Реке и в тот же год поставил на берегу, там, где теперь пристань, кузню.

Мастер он был толковый. И ковал, и слесарил, и варил. Металл чувствовал и понимал. Ковал от гвоздя и подковы, до хорошего ножа. До сих пор, наверное, еще можно найти у старых охотников капканы, сделанные им. Мне показывали бельгийское охотничье ружье, стволы к которому, вроде бы, отковал Никита Чайка. Говорят, что железные ставни на Чуринском магазине и сейфы в подвалах Первого Золотопромышленного банка – его работа. Клейма, кстати, не ставил, потому что считал, что мастера должно узнавать по самой работе, а не по тому, какую он закорючку ставит.

Первым пароходом навигации 19.. года с низовьев пришли переселенцы-толстовцы. Следы их Ясной Поляны, упраздненной во время укрупнения совхоза можно еще увидеть в районе Чкаловского озера, а потомков сектантов почитай и не осталось. С этого же парохода сгружали первое в Маленьком Париже пианино, и этим же пароходом прибыл коренастый суетливый моряк – сын архирея из Тамбовской губернии, убежавший из дому, ходивший на судах едва ли не всех морских держав во всех океанах. На плече моряк нес мешок. Рядом с моряком, но все же чуть впереди шла, крупная белая собака с огненно рыжими ушами. Пианино, предназначавшееся в Собрание Золотопромышленников, погрузили на телегу и два чалых битюга размеренно потащили поклажу по пыльной улице, а собака повела носом, как будто беря след, и направилась в сторону кузницы. Следом за собакой засеменил и моряк.

– Хорошая у тебя собака.

– О, да! Я ее щенком совсем малым, в Кейптауне, у одного ирландца выпросил, она тогда вот не больше твоего кулака, а они у тебя конечно большие, а все же не больше кулака, да!, была вот такая маленькая, но не слепая, и зубастая, а вообще молчаливая, все время молчит, я вот не разу не слышал, чтобы лаяла, Ван Нольтен, говорил, что слышал, но его, на следующий день малайцы зарезали, ага!, в Маниле, так что я и не знаю, может он и врал этот Ван Нольтен, а у меня вот вопрос, ты что куешь?, сможешь мне шкатулку такую, вроде сундучка, ну, как касса, только чтобы прочная, с замком и не очень тяжелая, а то мне вот, барахло свое все в мешке да в мешке, а там все теряется, то одно теряется, то другое, вот я и подумал, что мне нужен сундучок такой, с крышкой, где же я это подумал, а!, ну да, еще в Конго, значит, когда мистера Курца увозили, я и подумал, что хорошо бы, а мистер Курц, он великий человек, ну так ты возьмешься?, дорого?

– Ну, ты тараторка… Не дороже денег.

– А!, ну это понятно, это же само собой, только сделай, а деньги – есть, вот смотри – это совсем старый дублон, а это вот мексиканский доллар, или вот соверен, и то золото, и это золото, а то можно и серебром, у меня и серебро есть, или ассигнациями тебе?, а долго делать будешь, и где у вас тут кабак нормальный, я слышал, что есть такой, а что девки тоже есть?, вот помню,.. ну это тебе, наверное, не интересно,.. так долго будешь?

За время этого разговора моряк подпрыгивал, приседал, чесал затылок, корчил рожи, вытряхивал из своего заплечного мешка какие-то вещи, а собака стояла принюхиваясь и щуря глаза, ничем беспокойства не выражая, как будто все ей здесь давно и хорошо знакомо, да и вообще что ей может быть в новинку? Кузнец же выслушав слова, что сыпались, как горох из прохудившегося мешка, спокойно объяснил морячку, где можно остановиться, где можно столоваться, что завтра к вечеру будет готово, что пяти рублей за кассу – вполне достаточно, что девки есть, но в основном китайские куны и что

– …все, не галди, иди себе, завтра приходи.

А моряк не унимался.

– А!, завтра!, ага!, хорошо, значит завтра, половину вот сейчас, а половину я вечером, хорошо так, да?, и вот что, я же не просто так к вам пришел, я же Родия ищу, знаешь такого?

Чайка хмыкнул.

– Тот, что Штитмана убил? У девок его встретишь. Только собаку с собой не бери, не любят они его.

– ЭЭЭЭЭЭ. Нет! Это, брат, такая собака, что Родию в самый раз, я же говорю: мистер Курц – это раз, ирландец в Кейптауне – два и Ван Нольтен в Маниле – три!, значит правильно все, значит правильно, а ты уж, голубчик, постарайся, сундучок мне, ну до завтра, до вечера, вот значит…

Кузнец свистнул мальчишке, чтобы тот вставал к мехам, а собака и моряк отправились к рынку, по той самой пыльной дороге, по которой уехало в Собрание первое пианино Маленького Парижа. Собака шла на полтора шага впереди так, будто точно знала, куда им надо. Следующим годом, по осени, моряк, служивший тогда у Чурина складским приказчиком, взял за себя Чайкину дочку, а весной, с началом навигации ушел помощником на Окладовском пароходе «Алеша» вверх по реке. В августе, когда пароход стоял на Бомнакане ожидая большой воды, чтобы пройти верхние перекаты, молодая жена помощника капитана родила дочку. Пароход пришел с верховий в конце октября и привез вести о налетах на дальние прииски. Живых очевидцев, конечно же не было, но в Дальней Тайге, на зимовьях охотников, в балках приискаетелей, на торговых заимках иногда шепотом, иногда в полный голос говаривали о том, что каждый налет сопровождается появлением белой собаки с красными ушами. По этой примете предположили, что грабежи – дело Родия Ликина. Тем более, что ушедшим летом никто его в Маленьком Париже не встречал…

А что касается Лиды, то тут все просто, некоторое время мы с ней говорили о том, что экстрасенсорика и «магические» штучки – вещь, ой какая опасная. Лида соглашалась, что – «да, ответственность и опасно», читала всякую медицинскую и знахарскую литературу, общалась с хирургами и после каждого серьезного больного добиралась в дом возле базара и отлеживалась на диване – желтая и выжатая. Помню, я ее спросил насколько ей это надо, вот так вот? Лида сказала, что ей это не надо, но однажды оно пришло и есть, и теперь это должно быть так, потому что… Ну потому что по другому не получается, потому что это болезни людей к ней приводят. Я не понял. Да, в общем-то, не особенно и старался понять, у меня своих проблем было достаточно.

За год до того как умер мой отец, осенью, на пристани со стрелы погрузочного крана сорвался тяжелый крюк и угодив в Николая размозжил ему голову. Медицина в таких случаях бессильна. В таких случаях, что не бессильно? Лида рвалась в палату, кричала, а ее муж умер. Уж как Лиде удалось – не знаю, но к вечеру она пробралась в городской морг, расставила на полу свечи, и всю ночь бормотала-пела-причитала-выкликала стараясь вернуть-вернуть-вернуть. Под утро труп пошевелился, согнулся в поясе и сел. Покачался из стороны в сторону, и только Лида замолчала, сама не веря в происходящее, Николай или то, что сидело в нем, прохрипел: «Дура, ты баба, ох, дура» и упал со стола на пол погасив половину свечей. Служитель морга, по знакомству пустивший Лиду, видел все это и, выйдя из оцепенения, вытолкал ее, обессиленную, но продолжающую сопротивляться.

Придя домой, Лида обняла младшую дочку, сказала «Все кончилось» и отключилась на двое суток в течение которых сидела на диване, смотрела пустыми глазами в стену и молчала. Очнулась только в день похорон, когда гроб с Николаем поставили в большой комнате старого дома возле базара. На поминках, устроенных администрацией речного порта, Лида не плакала. Прижимала к себе дочерей и что-то совсем неслышно шептала… Или просто это так губы шевелились.

На 40 дней, когда младшенькая уже спала, а старшая, студентка медучилища, отправилась по каким-то своим молодым делам, мы сидели на кухоньке и Лида, внешне спокойная, между рассуждениями о том, что на 40 дней, душа оставляет этот мир и, что нужно бы поставить свечку и, что «Коле теперь уже хорошо, а как мне девчонок поднимать, ума не приложу», Лида выпив очередную стопку водки сказала:

– Это же в среду случилось… А во вторник вечером, Коля пришел и говорит, что по дороге с порта, как раз перед базаром из переулка вышла большая белая собака с красными ушами, посмотрела на него, и сперва зарычала, а потом стала лаять. Коля ее прогнать пытается, а она за ним почти до самого дома шла и все лаяла… А потом отстала…

Больше Лида никого не лечила. Хоть и пыталась. Отцу ее массажи уже не помогали, и он все жаловался, что у нее руки стали совсем холодные. В начале следующего лета мой отец умер, а поздней осенью Лида в бане обнаружила повесившуюся на красном поясе свою старшую. Младшая же Лидина дочка с тех пор как погиб Николай все болеет и болеет. А Лида никого не лечит, работает маляром-штукатуром, по субботам выпивает рюмку-другую, и когда я с ней встречаюсь, мне  кажется, что тень у нее, странная, как будто не только от нее, но еще и от какой-то собаки, что идет рядом с ней, но чуть впереди, так как будто ведет ее куда-то.

Тигровая шапка (2)

4. Приметная тигровая шапка мелькала в Дальней Тайге. Мужика в такой шапке видели то в Дондуках, то на Горно-Золотой, то  на Боме, ну и в Малом Париже замечали. Слух даже пошел, что кто-то где-то слышал, что якобы кто-то из оставшихся в живых на разграбленных приисках видел среди налетчиков человека точь-в-точь Шабалин, да только не пойман – не вор, а потом как-то само собой все закончилось. Ликина убили, война опять же, германская началась и где все это время был угрюмый Серафим Шабалин никто не знал, да и не до него было. Может на Германской был, может еще где…

А потом был семнадцатый год и все так завертелось, что только шапку поглубже нахлобучивай, чтобы не снесло. Ну и да, конечно, за голову тоже опасайся, а то вместе с шапкой-то… Угрюмый казак в тигровой шапке объявился в Малом Париже летом восемнадцатого года.

5. В городке, отстоящем, от железной дороги за сто двадцать верст, наскоро сколоченный казацкая сотня ждала прибытия красных, которых по слухам выдавили из губернского центра и теперь они кто как мог, отступали кто куда. Пароход «Почтамт», один из немногих, сумевших прорваться через заслоны и уходящий вверх по Реке толкал перед собой баржу на которой разместились человек сто-сто пятьдесят красноармейцев и дикого вида матросов-анархистов. Красные отступали на север, где можно было затеряться среди разоренных приисков, диких отрогов Станового хребта, в стадах эвенков-оленеводов, или уйти на соединение с частями уже тогда известного анархиста Тряпицына. Когда пароход, шлепая колесами проходил Овсы его заметили с берега и телеграфировали об этом в Малый Париж и пока пароход боролся с течением и пробирался через перекаты на обмелевшей по сезону Реке, казаки в Малом Париже готовились к его встрече.

Две полевых пушки были замаскированы заборами у речного пакгауза. Три пулемета, заняли позиции так, чтобы прицельно расстреливать баржу и пароход. Три десятка казаков были переправлены на остров, что между Малым Парижем и Заречной Слободой, чтобы вылавливать там тех, кто попытается уйти вплавь. У «Почтамта» не было ни единого шанса, даже если бы капитан знал, что его ожидает… А капитан не знал. Капитан и все, кто был на пароходе, были уверены в том, что белые до Малого Парижа еще не добрались и поэтому шли по Реке уверенные в том, что все худшее осталось в районе железнодорожного моста возле Белогорья – именно там их обстреляли, и именно там им удалось прорваться и уйти вверх по Реке. Теперь же они приближались к речной пристани Малого Парижа и рассматривая в бинокль пакгауз, склады, высокую набережную, здание золотопромышленного банка над ней, капитан не видел ничего, что могло бы показаться подозрительным.

А потом фальшивый забор упал и артиллеристы, прицелившиеся по ориентирам заранее, выстрелили из своих орудий. Первым снарядом пароходу разворотило надстройку. Второй удачно попал в паровой котел, от чего тот взорвался, обдав всех, кто был в досягаемости, перегретым паром. И сразу же заработали пулеметы. Горящий пароход и баржу развернуло поперек течения и потащило как раз на остров, где в густых тальниках три десятка казаков, среди них и Шабалин Тигровая Шапка, уже ждали своего часа. Патроны им были не нужны. Ошпаренные ошарашенные красноармейцы, не успели схватиться за оружие и бросались в Реку в надежде добраться до берега и там найти хоть какое-то убежище, но натыкались на шашки и штыки.

6. Все было кончено за полчаса.

Еще через час, тридцать, странным образом уцелевших, красноармейцев стояли на причале и ждали своей участи. Предложение было простым. Желающие спастись, могут попробовать вплавь перебраться на левый берег реки, если им повезет, и отменные таежные стрелки, вот хоть тот же Шабалин – белку в глаз бьет, промахнутся по их головам, тогда – скатертью дорога, а если нет… Как пришли Рекой, так Рекой и снесет… Рыбам тоже жрать чего-то надо… А если не хочешь или не научился плыть – вон стенка. Так что, краснопузый, выбирай, что так, что эдак. Ну а и выживешь даже, все равно же не навсегда, правда, а комиссары?

Разделились примерно наполовину. Те, кого отвели к стенке, стояли и смотрели на входящих в воду и может быть спрашивали себя, почему они-то выбрали стенку?.. В этот день Шабалин из своего карабина прострелил пять голов пытающихся скрыться в волнах и течении. Из всех кто вошел в Реку, только один смог добраться до противоположного берега. Но и его, как только он поднялся на ноги и шатаясь побрел к суше, уже уверенный, что за 150-200 метров его никакая пуля не возьмет, Шабалин снял одним выстрелом. По этому поводу они даже поругались с есаулом.

– Что же ты сукин сын, стреляешь его. Он же уже на берег выбрался. Ему же обещали жизнь, коли сможет… – кричал есаул на Шабалина. Шабалин же, усмехнувшись из под своей черно-рыжей шапки отвечал.

– А ты переправься и посмотри. Коли на камнях лежит – твоя правда. А ежели в воде… Ну и посмотришь заодно куда я ему попал. Я-то по голове его метил…

Убитый лежал в воде. Пуля охотника вошла точно в затылок, как раз там, где шея соединяется с черепом…

Вечером казак Юхнов, совсем зеленый пацан, спросил Шабалина, где он так стрелять наловчился. Серафим отмахнулся от него как от назойливой мухи, пробурчав что-то вроде «Да, было где»… А другой казак, постарше, сказал что Шабалин по слухам у Ликина в банде был, видно там, на приисках и рудниках и наловчился. Серафим на это ответил:

– Где был, там уже нету. А ты, вроде мужик взрослый, а что баба языком метешь, что знаешь, чего не знаешь. Поберег бы ботало, а то сотрешь под корень, чем жопу подтирать-то будешь?

Оставшихся четырнадцать человек расстреляли на следующий день…

А потом в Малый Париж пришли японцы. Было их не много, полторы сотни, может чуть больше, и простояли только до весны, после чего попытались вывезти все золото, что хранилось в золотопромышленном банке.



Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment