oley_glooya (oley_glooya) wrote,
oley_glooya
oley_glooya

Categories:

Сипайла-сага (часть 1)

Человек на фотографии, предположительно полковник Сипайло. Помощник начальника контрразведки атамана Семенова, "начальник контрразведки" генерала Унгерна фон Штерберга, полцмейстер и комендант Урги. Эта фотография пришла в советское Приморье в начале 1930-х годов из Харбина. Агентура НКВД предупреждала "органы" о готовящемся переходе границы бандой, которую возглавляет этот человек...

Практически в каждой работе об Унгерне фон Штернберге есть упоминание об этом человеке(ли?) и все же о Леониде Сипайло достоверно известно чудовищно мало. Я не претендую на историческую правду и тем более на истину... Как там у Несмелова?
"В тоскливых монгольских улусах"...

* * Вот, что Константин Константинович Рерих рассказывал брату, Николаю Константиновичу и писателю Альфреду Хейдоку…
– …В начале марта мы отправились к сердцу пустыни, куда нас вел предсказавший победы Барону безымянный лама, и сопровождали около взвода тибетцев, присланных в Дивизию из Лхасы. Мы, это – я, капитан-японец Судзуки и временно отставленный от должности комендант Урги Леонид Сипайла. Мы меняли лошадей на уртонах и до первых признаков пустыни, основательно отбив о седла ягодицы доехали, почти не делая привалов дня за два. Тибетцы почти не разговаривали с нами, иногда только перебрасываясь словами на своем диком тибетском наречии с капитаном Судзуки, вероятно, только для того, чтобы определиться, кого отправлять вперед, а кто из всадников будет охранять тылы. Так было и до последнего привала перед тем как войти в пустынные земли, так было и потом. Лама держался особняком и, часто тихо напевая то ли молитвы, то ли просто какие-то хриплые гороловые звуки, был погружен в свои мысли. Порой он останавливал свою маленькую лохматую лошадку, озирался по сторонам, как будто искал какие-то одному ему известные ориентиры, плевал на ветер и снова трогался в путь. Так продолжалось два или три дня.
Каждый день, к вечеру, лама выводил нас на водоем или полузасыпанный колодец, и нам приходилось тратить много сил на то, чтобы добраться до воды и пополнить свои запасы. Ехали мы неспешно, стараясь не загнать своих лошадей, потому что там, в пустыне, смерть лошади с скорее всего обернется и смертью ездока. Конечно же, скорость нашего передвижения, как только мы вошли в пустыню сдерживали еще и неторопливые двугорбые верблюды на которых были груз, овес для лошадей, еда для людей и кожаные емкости для воды.
С Сипайлой мы почти не разговаривали. Хотя, вспоминая сейчас события тех недель, я удивляюсь, почему не расспросил этого, вызывающего отвращение всей дивизии, маленького человека о его прошлом. Может быть, этого не произошло, потому что в самом начале пути я обратился к нему с вопросом о цели нашей экспедиции, а он, как было у него принято, ерничая и похихикивая, дал мне понять, что это не моего ума дело. Я, конечно же, обиделся и за откровенностью к нему больше не навязывался. Капитан же Судзуки, с которым я попытался поговорить о том же, говорил более учтиво, но, тем не менее, ни о целях, ни о задачах мне ничего сверх того, что я знал, не поведал. Я знал только, что мы едем в некое место в пустыне и везем какие-то подношения, которые должны быть переданы некоей очень влиятельной особе – то ли буддийскому отшельнику, то ли настоятелю некоего монастыря, о существовании которого знают только посвященные.
За все время путешествия Леонид Викторович говорил со мной раза два или может быть три, конечно же, это не считая обязательных в любом путешествии обращений к попутчику за той или иной услугой – передать флягу, дать огня, или табаку и все в таком роде. Во время этих немногочисленных разговоров я сделал вывод, что Сипайла, чей характер в Урге, казалось, потерял все человеческое, в степи и пустыне, становился как бы другим, более спокойным что ли, или может быть более осмысленным – то есть нашедшим какой-то свой смысл во всей жизни. Помню, на одном привале, глядя на закат, он сказал: «Вот Вы, Рерих, когда-нибудь думали о том, что делаете и для чего вообще живете? Вы ли выбираете себе путь или кто-то руководит Вами?.. Ламы говорят о том, что вся человеческая жизнь – это колесо страданий, которое крутится и крутится… И я вот, думаю, мы – Вы, Японец, я – мы где находимся на этом колесе? Как близко к ступице? Или наши места на спицах, или больше того – на ободе? Мы вращаемся вокруг этого центра мира, и в любой момент нас может скинуть во тьму, или же мы – и есть этот центр вокруг которого и вращается весь мир»? Не помню уж, что я ему ответил – сам вопрос, заданный этим человеком, который по слухам самолично истязал ни в чем не повинных людей, меня поразил. Это значило, что в голове ургинского чудовища были какие-то мысли, которые кроме как «высокими» не назовешь…
Возможно, это именно то, что Вы, Альфред Петрович, назвали в своем рассказе как то самое «Нечто» за которым отправляются в неизвестность конкистадоры прошлого и настоящего. Я право же не знаю… Впрочем, я отвлекся.
Через неделю или что-то около того мы достигли особого плоского места, покрытого белым соленым песком и простиравшемся пока хватает взору, во все стороны. Где-то далеко за горизонтом на западе поднимались из дымки сине-белые вершины гор, может быть Тибет, а может быть и иные хребты. Я запомнил их очертания, но, сколько потом не старался их обнаружить на фотографиях разных мест, ничего подобного не встретил. Мы встали на привал и, завернувшись в просолоневшие от пота и песка одеяла, уснули. Посреди ночи меня разбудили крики тибетцев. Я быстро вскочил, и отчетливо чувствуя опасность, схватился за лежавший рядом заряженный винчестер. Я слышал крики и звук нескольких выстрелов донесшихся до меня с той стороны, где обычно останавливался лама. Кричали тибетцы. Они же стреляли. Сипайла, судорожно сжимавший свой кольт, спросил, не вижу ли я чего-нибудь. Я же не мог ответить ничего вразумительного, потому что в ночной тьме, ничего разглядеть было невозможно, но все же мне казалось, что какие-то высокие черные тени иногда загораживают звезды, а порой казалось, что над землей вспыхивают чьи-то красные глаза. Потом крики и выстрелы затихли и мы втроем – я, полковник и капитан Судзуки стали осторожно пробираться в том направлении откуда только что доносились звуки короткой схватки. Мы подползли на достаточное расстояние, чтобы разглядеть фигуры тибетцев. Некоторые из них смотрели в одну сторону, а двое или трое склонись над чем-то. Отрешенный лама сидел скрестив ноги на своей подстилке и, бормоча под нос все те же хриплые звуки, перебирал четки, сделанные, как он говорил из берцовой кости одного святого. «Что здесь произошло»? – спросил полковник. Один из тибетцев, по-видимому, командир, объяснил, что на лагерь что-то напало, но что именно, как он не старался нам объяснить, мы не смогли понять. Получалось так, что нечто темное убило троих тибетцев, которые, однако, успели криком поднять на ноги остальных, ответивших оружейным огнем. Тибетцы выстрелили несколько раз по каким-то черным фигурам, которые как бы стелились над землей и были похожи на клочья тумана, в которых порой вспыхивали два красных огонька, похожие на глаза. Сипайла попытался выяснить, что это было у ламы и тот, отвлекшись ненадолго от своих костяных бус, сказал, что тени из глубокой преисподней прислал некий озлобленный дух, который преследует нас уже не первый день. Сипайла изменился в лице и прошептал: «Чернов».
Мы с трудом дождались утра и, осмотрев место с удивлением обнаружили полное отсутствие каких бы то ни было следов, кроме наших собственных. Если бы не три тела тибетцев, погибших от каких-то страшных ран, нанесенных то ли клыками, то ли клинками, можно было бы предположить, что все эти события нам только причудились, но трупы – они были перед нами и что-то необходимо было решать. Пока тибетцы собирали разбежавшихся лошадей и верблюдов, пока седлали и готовились выехать, мне показалось, что на востоке, там, откуда мы пришли, вдалеке, стоят какие-то светлые существа, похожие на ургинских сабак-падальщиков, разжиревших за то время пока городом управлял комендант Сипайла. Поначалу я подумал, что мне это просто привиделось, потому что в пустыне, поднимающийся от песка воздух может принять самые разнообразные очертания, но когда уже тронулись в направлении указанном ламой, Сипайла спросил меня, видел ли я что-либо, что показалось мне необычным? Я ответил, что мне показалось, будто на одном из барханов было нечто, но я не уверен. Сипайла же спросил меня: не показались ли мне эти видения похожими на больших белых собак? Я ответил, что да, что, скорее всего именно собак и именно белых, и спросил в свою очередь, видел ли их полковник? Леонид Викторович кивнул, но как-то так, что я не понял, видел ли он этих призраков, или просто кивнул своим мыслям.
День, начавшийся таким странным образом, продолжился не менее странно. Два раза, параллельно движению нашего отряда шел какой-то другой отряд. Он был достаточно далеко от нас для того, чтобы в колышущемся пустынном мареве разглядеть детали, но в то же время достаточно близко, для того чтобы видеть фигуры и количество всадников. И в первый и во второй раз, мы предприняли попытки выяснить, что за караван следует рядом с нами, но стоило только свернуть с указанного ламой пути, как видение растворялось, и в первый раз я сделал предположение, что это какой-то вид миража или фата-морганы – возможно отражение нашего же отряда. Но когда караван появился второй раз, я тщательно пересчитал фигуры: их оказалось больше чем нас. Тибетец же, посланный снестись с таинственным отрядом, вернулся с рассказом о том, что никаких следов не обнаружил, кроме тонкого аромата волшебных масел, да двух небольших оранжевых перьев какими порой украшают свои прически китаянки. Когда солнце стало спускаться к западному горизонту, вдалеке мы увидели небольшую темную фигуру, выделявшуюся на общем тоскливом плоском пейзаже. Мы подошли поближе, и эта фигура оказалась человеком, сидящем к нам спиной на камне.
Тибетцы, наставив на него пики, окружили человека и ждали нас. Человек этот был каким-то то ли монгольским, то ли маньчжурским волшебником или шаманом. Тибетцы, как-то признали в нем святого человека и не посмели убить, хотя в любом другом случае убийство у этих воинственных буддистов из горной Лхасы было, чуть ли не более простым, чем приготовление вареной баранины. Странно, но Сипайла узнал азиатского шамана, и даже поздоровался с ним, назвав какое-то двойное имя похожее на Орхи-Оруй, а человек ответил Сипайле на примитивном, искаженном, но все же том русском языке, которым пользуются от Забайкалья до Приморья хунхузы, спиртоносы и прочие китайские искатели вольного и опасного заработка.
– Твоя, паря, ходи-ходи, однако. Хоть туда ходи, хоть сюда ходи. Одна тропа туда и одна тропа сюда. Просто ходи. Не бойся.
И все в том же роде. Безымянный лама, смотрел на этого шамана и, недоумевая, качал своей головой. Капитан Судзуки кивал, наоборот, понимающе. Сипайла же вообще ничем не выражал своих чувств, а в задумчивости водил носком своего сапога по песку вычерчивая на нем какие-то узоры. Потом наш отряд пошел дальше. Уже почти в темноте встали лагерем. Сипайла, лама, капитан-японец и я улеглись в центре круга, образованного тибетцами. Ночь прошла более или менее спокойно если не считать постоянно вскривающего во сне полковника. Своими нечленораздельными всхлипываниями он будил меня и японца, так что к утру, мы чувствовали себя не выспавшимися. Когда же пришла пора трогаться дальше, оказалось, что не хватает двух тибетцев. И точно так же, как в прошлый раз – ни следов, ни намека на что-то материальное. Это происшествие заставило нас, прежде чем мы тронемся в путь собрать совещание и принять решение о том, что же нам делать. Тибетцы, после того как их командир сказал, что они выполняют волю своих богов и поэтому примут все, что будет решено нами, безмолвствовали. Лама, занялся гаданием, и по нему выходило, что наше будущее он не видит, но считает, что нужно идти на запад, пусть даже не всем, то хотя бы ему и Сипайле. Капитан Судзуки усмехался чему-то своему, и не делал никаких предложений. Я, по причине не знания целей и задач экспедиции, воздержался от активного обсуждения. Так что в конечном итоге решать пришлось, как старшему, полковнику. И, на мой взгляд, он принял очень странное решение. Он предложил нам, вместе с тибетцами остаться здесь, на месте стоянки или даже откочевать назад, в то время как он и лама, взяв верблюдов, отправятся к цели экспедиции, и, завершив дела, вернутся в наш лагерь или догонят нас. По расчетам Сипайлы это предприятие должно было занять у него двое, самое большее – трое суток. Я не знал, что сказать по этому поводу, потому что вся ситуация была похожа на повальное сумасшествие. Представьте себе картину – посреди пустыни стоят люди и решают задачу: идти ли им дальше, остаться ли на месте или возвращаться. Над ними белое, без единого облачка небо, до ближайшего жилья тысяча верст, а то и больше, а люди на полном серьезе обсуждают вопрос, выполнять ли им неведомое поручение или можно отказаться от него… Абсурд…
В конце концов, полковник Сипайла нас убедил и они с ламой на двух лошадях, взяв с собой двух верблюдов, отправились на восток. Мы же решили некоторое время оставаться на месте, потому что запасов у нас пока хватало, и там был колодец, более или менее заполненный водой. Мы стояли там два дня. В середине второго дня, отлучавшийся куда-то в сопровождении двух или трех тибетцев капитан Судзуки, вернулся в лагерь и, напившись воды, пригласил меня следовать за ним. Я заметил, что японец как-то болезненно горбится и держится за правый бок. Мы проехали не больше получаса, и в незаметной из лагеря лощине, куда привел меня капитан, увидели стоявших верблюдов, чуть дальше мертвую лошадь, а еще дальше – ламу застреленного в затылок. Рядом с телом ламы на песке лежали и два растерзанных, все теми же то ли клыками, то ли клинками, тела тибетцев. Я спросил капитана, что здесь произошло? И Он рассказал историю, поверить которой я, не будь передо мной трупов и не появись позднее Сипайла, я был бы не в состоянии.
Капитан спросил меня, видел ли я когда-нибудь жену Барона, некую китаянку Елену Павловну. Я сказал, что нет, не довелось, потому как она исчезла из Даурии еще до моего появления у Барона. Капитан покачал головой, вздохнул и рассказал, что когда он с двумя, лежащими здесь тибетцами пройдя по следам, заглянули в эту лощину, то обнаружили здесь верблюдов, лошадь и убитого ламу над которым склонилась китаянка в красном свадебном платье. На голове у нее был убор из оранжевых перьев. Ее выбеленное лицо было перепачкано с одной стороны чем-то красным. Она посмотрела на пришедших и улыбнулась, показав свои острые звериные зубки. Тибетцы не сговариваясь выстрелили из своих винтовок, но женщина сделала какое-то неуловимое движение рукой, а потом протянула капитану ладонь на которой лежали две пули. Потом она, видя, что японец не протягивает руку, сбросила их на песок. И в это время откуда-то налетел порыв ветра, закрутивший песок смерчем. Наверное, именно этот ветер принес какие-то темные туманные фигуры. Когда ветер успокоился, капитан увидел, что оба тибетца мертвы, а попробовав сделать шаг почувствовал в правом боку боль. Потом он увидел остатки начертанной на песке то ли схемы, то ли какого-то большого знака, под которым почерком полковника было написано два слова «тропа вниз».
Кроме этих знаков никаких следов Сипайлы в этом месте обнаружить не удалось. Капитан сделал предположение, что ламу убил полковник, а потом, войдя в центр знака – исчез в неизвестном направлении. Еще капитан сказал, что он, конечно же, не может точно утверждать, но ему показалось, что женщина, склонявшаяся над трупом очень похожа на жену Барона. В это я, конечно же, поверить не мог совершенно.
Мы вернулись к лагерю, и приняли решение незамедлительно уходить из пустыни. Следующие дни были однообразны и одинаково странны. Мы шли от стоянки к стоянке по своим же следам и каждый день меня преследовало чувство, что кто-то следует за нами. Порой мне слышались топот копыт и звон сбруи. Порой казалось, что кто-то отдает команды на каком-то очень похожем на монгольский, но не монгольском, языке. Порой наши кони, задрав головы к белому небу, призывно ржали, как будто взывали к каким-то своим небесным братьям, но в ответ не было ни звука. Порой же наоборот, ветер, дующий нам в спины, нес ржание, лай и иные звуки характерные для большой охоты или жестокой битвы. Я бы посчитал это бредом своего сознания, своеобразной пустынной болезнью, но многое из того, что казалось мне, казалось и капитану. На привалах, наши тибетцы шептались между собой и проводили свои ритуалы в которых были огонь, волосяные веревки, вода и кровь.
В конце концов, выйдя из пустыни, мы встретили поджидающего нас на одном из холмов Сипайлу. Он не объяснил нам ничего, сказав только что в мире, есть множество разных дорог и попасть на них легко, если ты знаешь, где находится центр колеса. Потом он как обычно, гадко рассмеялся и остаток пути до Урги, мы проделали вместе.
Вот собственно и вся история, вспоминая которую я пытаюсь дать ответ на вопрос о том, кем же на самом деле был этот маленький, страшный человек, о котором известно гораздо больше лжи, чем достоверных сведений о его жизни. Впрочем, может быть и нет никакого смысла в том, чтобы пытаться узнать, кем же он был.

I.
Леонид Сипайла, прозванный Душегубом, был из рода башкирских крещеных Сипайл. Его предок с купеческим обозом приходил на Томь за полвека до похода Ермака Тимофеевича. Майор Степан Сипайла приходился Леониду дедом. Он командовал отрядом казаков во время взятия в плен Шамиля, был награжден серебряным оружием и, выйдя в отставку, поселился в Москве. Сын Степана Сипайлы, Виктор Сипайла, за какие-то провинности был сослан на поселение в Сибирь. Как звали жену Виктора Сипайлы и какого рода она была – неизвестно. Они жили в Томске и у них родились три сына. Средний был Леонид. Считалось, что мать нагуляла Леонида от казака, но Виктор Сипайла, признал Леонида своим. Через два года родился младший брат Леонида – Федор, а еще через шесть лет их отец ушел с переселенцами на восток и исчез. Говорили, что его видели среди старателей на Джелтуге, но так ли это было на самом деле – никто не знает. Может быть и так, потому что семейство его нужды никогда не терпело.
Леонид Сипайла был некрасивым ребенком, небольшого роста, но крепкий. Глаза у него, пока ему не приснился Сон, о котором будет рассказано позднее, были темными, а волосы светлыми и редкими. Он был молчалив и сторонился игр. Некоторые видели его сидящим на берегу реки и слышали, как он разговаривал с течением. Но это было уже после того, как ему приснился Сон. А до того времени он ничем особым не выделялся.
Леониду было пять лет, а его младшему брату – три года, и случилось так, что они пришли на строительство избы, и пока плотники обедали, Леонид нашел топор и стал рубить бревно, а младший брат убирал щепки. И случилось так, что, то ли Федор не успел отдернуть руку, то ли Леонид зачастил, нанося по бревну удары, но Леонид ударил брата своего Федора по руке топором и разрубил ее до костей, а мизинец с руки отрубил. Когда Федор от боли заплакал Леонид перепугался и, пытаясь успокоить младшего брата, стал его веселить – корчить рожи, прыгать, размахивать руками и громко смеяться. Это все видели плотники, пришедшие с обеда. Они привели Сипайл домой и решили, что Леонид рехнулся. Рану Федору зашили, а Виктор Сипайла приговаривая «Башкой думай, недомерок!», несколько раз ударил Леонида по голове. От этих побоев Леонид на сутки потерял сознание, а голова у него стала сверху плоской, похожей на седло. Очнувшись, Леонид рассказал, что видел Сон, а когда ему заглянули в глаза, то оказалось, что глаза поменяли цвет и стали белесо-серыми, совсем как холодный осенний туман, в котором не отражается ни прошлое, ни будущее.
Во сне Сипайла видел существо, которое было как человек, но человеком не было, или было не человеком. Это существо сидело за столом, стоящим посредине сухой, холодной степи и стучало по клавишам печатной машинки. Бумаги в машинке не было и все печаталось прямо на каучуковом барабане. Знаки, не похожие на буквы накладывались один на другой и прочесть, что же там написано, тем более, что Леонид еще не умел читать, было невозможно. Существо оторвалось от своей работы и повернулось к молодому Сипайле, видящему этот сон. Оно сказало одно единственно слово, которое Леонид запомнил как «ахар-ти», а что оно значит – неизвестно.

I I.
Потом долгое время ничего, о чем стоило бы рассказывать, не происходило. По достижении возраста Леонид Сипайла поступил в гимназию и учился в ней. Особым усердием, равно как и успехами, он не отличался, однако в одном классе по два года не сидел. Когда Леонид учился в шестом классе у двоюродной сестры богатого бурятского казака Семенова, чьи стада паслись в степях по обе стороны Халхинской границы, родилась дочь. Ее назвали Дуней, в честь бабки по отцовской линии. Потом она, когда выросла, была выдана замуж за служащего фактории в Урге по фамилии Рыбак. Под этой фамилией она и будет в этой истории. Дуня Рыбак всегда была покорной, тихой и молчаливой. Некоторые считали ее убогой и дурой, но другие говорили. Что она просто была доброй и принимала от жизни все, что та ей приносила, будь то осенние холодные дожди в предгорьях Хингана или весенние пылевые бури, что летят из Гоби и в чьих завываниях некоторые слышат священные звуки «Ом мани падме хум», другие видят тени и духов, а третьи слепнут и ничего не слышат.
В год Похода в Китай, Благовещенской утопии и осады Пекина оккупационными войсками, Леонид учился последний год и готовился сдавать экзамены, а Дуне Рыбак было четыре или пять лет и она уже помогала по хозяйству. Рассказывают, что летом того года, когда через станицу, где тогда жила Дуня, проходили казаки – они шли в Китай ¬– Дуня вместе с другими детьми стояла возле ограды и смотрела на войско, но неожиданно испугалась, стала показывать на что-то и заплакала. Что с ней произошло никто не понял, потому что дети видевшие это ничего толком не могли объяснить, говорили только, что Дуня то ли тень за плечом одного хорунжего увидела, то ли свет. То, что ей привиделось одни объяснили как дурное, другие же – как доброе. Что же стало с тем хорунжим история умалчивает. Выжил он в том походе, или погиб – неизвестно. Позднее, в видении Дуни Рыбак усмотрели предзнаменование Порт-Артура.
А летом того же года Леонид Сипайла вместе с одним своим товарищем, которого звали Игнатом, и он был на год или два старше Сипайлы, отправился в место, о котором говорили, что там есть старая могила, и в ней старые монголы закопали сокровище. Пошли они туда, потому что поспорили со своими сверстниками. Они взяли кирку, лопаты, фонари и веревки, чтобы раскопать курган и спустится в камору. Леонид и Игнат прокопали до деревянного перекрытия и взломали его. Когда они это сделали на них пахнуло затхлым воздухом, в котором была страшная плотная вонь, вроде той, что в жаркие дни окружает скотобойни и кожевни. К тому времени уже стемнело, но Луна еще не взошла, так что наступила холодная темная ночь и поэтому они стали решать, кто полезет в дыру в земле. Бросили жребий, и он указал на Игната. Тот обвязался веревкой, взял в руки фонарь и наказав Сипайле держать канат крепко, стал спускаться. Вначале все было хорошо, но потом веревка задергалась, а земля зашипела как рассерженная гадюка и стала осыпаться. Из под земли донеслись звуки борьбы и из ямы поднялось серое холодное облако, формой напоминавшее черного медведя. Леонид Сипайла испугался, оставив Иганата в раскопанной могиле, бросил веревку в осыпающуюся яму и убежал оттуда. Потом, когда люди пришли на это место, они увидели только обвалившуюся яму, лопаты и кирку. Больше Игната никто не видел. А охотники говорили, что встречали в тех местах странное существо, которое они не могли убить, хотя и стреляли в него. Сипайла же с той поры стал часто озираться по сторонам, как будто его кто-то зовет, но был ли то призрак Игната или призрак чего-то другого остается неизвестным.

III.
Сипайла успешно сдал выпускной экзамен и получил аттестат. Но, поскольку многие помнили о том, как пропал Игнат, и справедливо полагали, что Леонид бросил своего друга, то оставаться в Томске ему было сложно. На него косо смотрели не только его сверстники, но и люди постарше. К тому же прошел слух, что он связался с «лихими» людьми, промышлявшими на дорогах и на забайкальских приисках. Тогда много говорили о неуловимой банде Степана Лыхова, которая промышляла в Дальней тайге в верховьях Зеи. И хотя до тех мест было далеко, многие считали, что Сипайла, а может быть и его, пропавший за четыре года до этого, отец были как-то причастны к налетам на дальние прииски. Лыхова, за год до начала Войны убил муж его любовницы. Из трупа сделали чучело и возили по приискам и разным деревням, чтобы народ больше не боялся. Но это было потом. А в том году, когда Леонид Сипайла закончил гимназию, в Томске появился азиатский шаман. Он некоторое время жил у базара и те, кто хотел узнать прошлое или будущее ходили к нему. Шаман называл себя Хорги и Уруй и какого он был племени – никто не мог сказать. Может быть тувинцем, может быть тунгусом, а может быть и диким бурятом. Он предсказал много смертей. А одному семейству помог отыскать скрытое золото. Леонид же Сипайла тоже ходил к нему и разговаривал с ним. Хорги-Уруй предсказал ему, что его занятие – смерть, и что ему нужно или идти со смертью в ногу, или бежать от нее очертя голову и, не оборачиваясь – и так, и этак Леониду выпадала тропа, по которой он должен был пройти, и тропа эта начиналась где-то на юго-востоке. Еще шаман сказал, что Леонид встретит Будду, который придет с севера и уйдет на север, и даже описал место, где эта встреча произойдет, и добавил, что поначалу Сипайла не узнает Будду, а потом будет поздно. После этого Леонид Сипайла уехал работать на железной дороге идущей через Даурию в Харбин, а шамана того некоторое время еще видели возле базара, а потом он пропал, и о нем не вспоминали.
Сипайла же устроился чиновником на железной дороге и познакомился там со многими казаками, жандармами и преступниками. Одно время он занимался тем, что снаряжал спиртоносов, которые носили водку и ханшин на прииски. Потом снабжал хунхухзов оружием. Говорили, что за каждого пойманного по его рассказам бандита, будь то белый или маньчжур, он получал деньги. Иногда от китайцев, иногда от русских.
В то время началась война в Порт-Артуре, и по железной дороге, где служил Сипайла, проходили на восток эшелоны. Потом война закончилась и тех, кто выжил, стали вывозить назад, в Россию. Но паровозов и вагонов не хватало и на станциях скопилось много народа. Солдаты жили в вагонах, стоящих на запасных путях и ожидали отправки домой. Еды не хватало. Поэтому то там, то здесь начинались волнения и бунты. Сипайла входил в доверие к солдатам и обо всем, что происходит на станциях, докладывал полицейскому и жандармскому начальству. За это он получал деньги. Его ни разу не поймали на предательстве, и он продолжал более или менее спокойно жить.
Однажды Спайла был приглашен в гости в дом начальника одной станции. Было много народу и русских, и азиатов, были даже французы, англичане и немцы. Во время большого обеда, Сипайла сидел рядом с молодой дочерью хозяина по имени Варвара и они много говорили. Через некоторое время Сипайла посватался, и через год Леонид и Варвара поженились. Венчали их в русской церкви в Харбине. Это было после революции пятого года, за пять лет до Войны. В это же время или год спустя, но до того, как его жена родила первого сына, Сипайла на станции встретил Барона, который ехал из Благовещенска или Шкотово в Ургу, чтобы принять участие в войне монголов с китайцами.

IV.
О том, как и зачем Барон в первый раз ездил в Монголию рассказывается в других историях. И здесь об этом не будет сказано ничего кроме того, что касается Сипайлы.
Барон сошел на станции и намеревался купить лошадь, чтобы ехать дальше. Вышло так, что местный барышник запросил цену, показавшуюся Барону чрезмерно большой и поэтому он избил торговца, забрал лошадь, вместе с ней всю сбрую и, не заплатив ни ляна, уехал. Торговцу-китайцу Барон разбил голову и посек нагайкой. Это видели все, кто стоял поблизости, но никто не посмел вступиться, потому что цена, в самом деле, была слишком велика, и к тому же Барон был в таком черном гневе, что все его убоялись. Потом Барон сидел в станционном буфете и пил водку. Здесь его и нашел Сипайла, которому донесли о случившемся, а он должен был следить за порядком на станции. На бороне была неопрятная, заношенная форма без погон, а Сипайла был в казенном сюртуке и на голове у него была черная фуражка, и еще с ним были два человека с оружием и в форме. Сипайла потребовал у Барона документы и объяснения. Тот показал железнодорожному чиновнику бумагу, в которой было написано о том, что Барон уволен из полка и отправляется но поиски приключений и военной славы. Бывших там поразило, что, не смотря на то, что Сипайла и Барон выглядели совсем разными людьми, глаза у них были одинаково белесо-серыми и как бы пустыми, но в этой пустоте у каждого из них горел свой огонь. У Сипайлы – затаенный багровый, как свет далекого костра в утреннем тумане, у Барона же – холодный и желтый, как свет некоторых звезд на зимнем небе. Сипайла вернул Барону его бумаги и сказал, что так, как поступил Барон, поступать не следует, что ему, если он желает ехать дальше своим путем, нужно теперь заплатить и за лошадь, и за седло с уздечкой, и за увечья, нанесенные торговцу. Барон спорить не стал и, выпив еще водки, вытащил из кармана бумажник, из которого достал деньги новенькими ассигнациями. Заплатил он в четыре раза против того, что запрашивал за лошадь барышник. После этого Сипайла отпустил вооруженных людей, снял с головы фуражку и остался в буфете за одним столом с Бароном. Они пили до позднего вечера, а потом Сипайла пошел к жене, а Барон уехал своей дорогой. На утро Леонид Сипайла болел от выпитой водки и многого не помнил. Когда его спросили, о чем они с Бароном разговаривали за водкой, Сипайла смог только вспомнить, как Барон объяснил почему он не захотел даже не поторговавшись отдавать деньги за лошадь добром, и беспрекословно заплатил в четыре раза больше.
– Я не разговариваю с торгашами, потому что они все лжецы и обманщики. Когда я вижу, что они хотят неправедно разбогатеть, я их бью. Но когда ко мне подходит человек облаченный властью, и требует исполнить свои обязанности, я их исполняю, потому что власть должно слушаться особенно тем, кто чувствует в себе право на эту власть. Если я не подчинюсь власти, то кто будет подчиняться моей власти? – так сказал Барон, и так это запомнил Леонид Сипайла, прозванный позднее Душегубом.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments